Archives

Святой доктор

июля 11, 2020

19 июня 2020 года Президент России Владимир Путин учредил первые в истории нашей страны государственные награды, предназначенные для медицинских работников, – орден Пирогова и медаль Луки Крымского. Имя выдающегося хирурга Николая Пирогова давно на слуху, судьба же архиепископа Луки не так широко известна

Архиепископ Лука Крымский – один из основоположников советской гнойной хирургии. В миру – Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий, он спасал тяжелораненых в годы Первой и Второй мировой. Не просто единственный священнослужитель, отсидевший в сталинских лагерях и ставший затем лауреатом Сталинской премии, но и единственный ее лауреат, причисленный затем к лику святых. Это если коротко…

Мужицкий доктор 

Войно-Ясенецкие – польский шляхетский род, служивший русским царям с XVI века, а к середине века XIX так обедневший, что дед великого хирурга вел почти крестьянский образ жизни, а отец – Феликс Станиславович – выучился на провизора и пытался наладить собственное дело. В Керчи он держал небольшую аптеку, потом разорился и занялся делом, далеким от медицины, – стал служащим в транспортной компании. Он был ревностным католиком, но женился на русской – и не настаивал на ее переходе в католичество. Тем более что мать будущего архиепископа церковь практически не посещала.

Поначалу и Валентин Войно-Ясенецкий метался в поисках истины, увлекаясь то народовольчеством, то толстовством. Но главной его страстью в юности стало рисование. Он окончил художественную школу, даже поехал в Петербург – держать экзамены в академию. И тут что-то перевернулось в душе: юноша накрепко решил, что великим художником ему не стать, а его подлинное призвание – помогать людям, врачевать. Он бросил рисование, два года провел в сомнениях и в 1898 году поступил на медицинский факультет Киевского университета. Войно (друзья и коллеги часто называли его именно так) хотел стать непременно земским, «мужицким» доктором, работать в глуши – там, где даже фельдшеров не хватало, не то что врачей. Эта мечта сбылась. Всю жизнь, даже став профессором и доктором медицинских наук, он почти каждый день оперировал – вдали от столиц, в самых бедных госпиталях. Хирург Войно-Ясенецкий объездил всю страну – от Средней Азии до полярного круга…

С первых лет медицинской практики он совмещал ее с исследовательской работой. В те годы хирург не помышлял ни о священническом сане, ни тем более о монашестве. Одним из первых в России Войно-Ясенецкий стал заниматься местной анестезией. Он «всего лишь» возглавлял уездную больницу в Переславле-Залесском, проводил там около тысячи операций в год, но его труд «Регионарная анестезия», посвященный новому методу обезболивания, высоко оценили все столичные светила. Он совершал чудеса со скальпелем в руках. Возможно, в его хирургической манере сказались навыки рисовальщика. Твердая и точная рука, доскональное знание пропорций – все это оказалось полезным для врача.

Он обладал тончайшим чувством осязания: сын хирурга вспоминал, как отец однажды в одну руку взял 10 листов тонкой бумаги, в другую – острый скальпель и попросил детей давать ему задания, сколько листов разрезать одним взмахом руки. И всякий раз был точен!

Крестный путь 

В революционном 1917 году профессор Войно-Ясенецкий переехал в Ташкент, возглавив крупнейшую в Туркестане больницу. Туда тысячами свозили раненых фронтовиков – хирург работал вдохновенно, днями и ночами. Но в его жизни началась трагическая глава. В 1919-м он овдовел: в возрасте 38 лет от туберкулеза умерла его жена Анна Васильевна, оставившая доктору четверых детей…

Утрата приблизила его к вере. Войно-Ясенецкий видел, что православная церковь в беде, что ее пульс еле-еле слышен, а он ощущал свое призвание в помощи тем, кому тяжело… Православие в Советской России теснили и воинствующие безбожники, которых поддерживало государство, и безоглядные реформаторы церкви – обновленцы.

Хирург, к удивлению многих, стал активнейшим прихожанином православной церкви, к тому же он принимал участие во всех диспутах на религиозные темы, которые в те годы проходили в Ташкенте. Хорошо известен его остроумный ответ на извечный вопрос атеистов «А вы видели Бога?»: «Всевышнего я действительно не видел. Но я много оперировал на мозге и, открывая черепную коробку, никогда не видел там также и ума. И совести там тоже не находил». На одной из таких публичных дискуссий он так логично и красноречиво разрушил аргументацию борцов с религией, что архиепископ Иннокентий Ташкентский сказал ему: «Вам, доктор, надо быть священником». Неожиданно для самого себя Войно-Ясенецкий согласился. Православная церковь как никогда нуждалась в служителях – и уже через несколько дней его рукоположили в дьяконы, а через месяц возвели в сан иерея, то есть священника. Но он не собирался бросать и своих врачебных трудов.

В середине февраля 1921 года профессор появился в больнице в рясе, с наперсным крестом на груди и попросил коллег по возможности называть его не Валентином Феликсовичем, а отцом Валентином. Отныне перед операциями он обязательно осенял пациента крестным знамением. Не делал исключений ни для атеистов, ни для мусульман: «Перед Богом все едины».

В мае 1923 года епископ Уфимский Андрей (Ухтомский), сосланный в Ташкент, постриг отца Валентина в монахи. Он принял имя Луки и сан епископа Барнаульского, викария Томской области. Войно понимал всю ответственность этого шага – не только перед Богом, но и в земном измерении. Шли гонения на церковь – и ему предстояло нести тяжкий крест. Обосноваться в Барнауле Луке не удалось, и чуть позже его избрали епископом Туркестанским. Он начал служить литургии в Ташкентском кафедральном соборе, не прекращая работу в больнице.

Профессор Войно-Ясенецкий оперирует пациента. Ташкент, 1917 год

Вечный ссыльный 

Тем же летом епископа арестовали. Следствие шло несколько месяцев. Обвиняли его в том числе «в возбуждении масс к сопротивлению советской власти». На одном из допросов он заявил: «Если бы я не был христианином, то, вероятно, стал бы коммунистом. Но вы возглавили гонение на христианство, и поэтому, конечно, я не друг ваш». В итоге Луку сослали в Енисейск, где он немедленно занялся приемом больных в больничной палате, которая больше напоминала крестьянскую избу.

Ему достаточно было даже не отрекаться от веры, а просто отказаться от сана и сосредоточиться на медицинской работе, которую он все равно никогда не бросал. Смени Лука рясу на светский костюм – и перед профессором Войно-Ясенецким открылись бы двери лучших московских больниц и исследовательских институтов. Простая дилемма. Приличное жалованье, квартира, личный автомобиль, загородный дом – как у лучших хирургов страны. Или – операции в условиях постоянного отсутствия элементарных инструментов и лекарств, почти без помощников, холодные срубы, череда допросов и ссылок. Он выбрал мытарства, но от своего креста не отказался.

Ссылок, допросов и тюремных застенков в его жизни было еще немало. Свой главный труд, ставший классикой медицинской литературы, – «Очерки гнойной хирургии» – он создавал в значительной степени в тюрьмах. Из Енисейска его сослали еще дальше на север – в поселок Плахино. Ехать пришлось в санях, в лютую зиму. Милиционер, сопровождавший его, оказался впечатлительным и эрудированным человеком. Луке запомнилось его неожиданное признание: «Я чувствую себя в положении Малюты Скуратова, везущего митрополита Филиппа в Отрочь монастырь».

Утешало одно: «Легко идти за Господом по тернистому пути». Всюду находились люди, которых нужно было оперировать, лечить, а еще – крестить и исповедовать. Мытарства в Плахине продолжались три месяца. Войно разрешили вернуться в Енисейск, а вскоре и в Ташкент. Тот самый милиционер, встретивший епископа на обратном пути, плакал от радости и целовал его – он так боялся, что пожилой профессор не выживет на Крайнем Севере, во вросшей в лед избушке.

Лука вернулся в Ташкент и снова врачевал – ежедневно. Церковные заботы не отвлекали его от прямых обязанностей врача. «Какой бы ни был церковный праздник, – вспоминал один из учеников хирурга, – какую бы службу ни служил он в церкви, но, если дежурный врач присылает шофера с запиской о том, что нужна профессорская консультация, Войно тут же поручает литургию другому священнику и незамедлительно выезжает к больным». Так было. Он считал срочную медицинскую помощь главным служением Богу.

В 1937 году профессора снова арестовали – за создание «контрреволюционной церковно-монашеской организации». Ему пришлось пройти через «конвейер» – когда следователи сменялись, а допрос продолжался несколько суток. Дело закончилось новой ссылкой в Красноярский край. Там Войно-Ясенецкий стал единственным хирургом в районной больнице, в поселке Большая Мурта.

Сталинский лауреат 

В первые дни Великой Отечественной он обратился в Наркомат здравоохранения: «Я, епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий… являясь специалистом по гнойной хирургии, могу оказать помощь воинам в условиях фронта или тыла, там, где будет мне доверено. Прошу ссылку мою прервать и направить в госпиталь. По окончании войны готов вернуться в ссылку».

Бросаться такими специалистами в годы войны государство не могло, и вскоре епископа назначили консультантом всех госпиталей Красноярского края и главным хирургом крупного эвакогоспиталя. Два года он проводил по три-четыре операции в день, без выходных и отпусков. Работал до изнеможения, но потом вспоминал это время как самое счастливое: «Раненые офицеры и солдаты очень любили меня. Когда я обходил палаты по утрам, меня радостно приветствовали раненые. Некоторые из них, безуспешно оперированные в других госпиталях, излеченные мною, неизменно салютовали мне высоко поднятыми прямыми ногами».

Архиепископ Лука

Раненые верили в него как в кудесника. И конечно, не только потому, что этот бородач в белом халате, надетом поверх рясы, умел вести душевные, успокоительные беседы. Он был, несомненно, одним из лучших хирургов своего времени – с собственной манерой молниеносных и точных движений скальпеля. Тут и врожденный талант, и глубоко осмысленный опыт многолетних занятий.

В 1946 году он был удостоен Сталинской премии, да еще и 1-й степени, – «За научную разработку новых хирургических методов лечения гнойных заболеваний и ранений, изложенных в научных трудах: «Очерки гнойной хирургии» (1943) и «Поздние резекции при инфицированных огнестрельных ранениях суставов» (1944)». Священнику, архиепископу – случай невиданный! К вечному ссыльному пришла слава. К тому же премия стала своеобразной охранной грамотой от новых арестов.

Материальная сторона признания его не слишком интересовала. Получив 200 тыс. рублей – денежную часть премии, он немедленно направил телеграмму Сталину: «Прошу Вас, высокочтимый Иосиф Виссарионович, принять от меня 130 000 рублей, часть премии Вашего славного имени, на помощь сиротам, жертвам фашистских извергов». Бывший семинарист ответил архиепископу: «Примите мой привет и благодарность правительства Союза ССР за Вашу заботу о сиротах, жертвах фашистских извергов. Сталин».

Легенды и житие 

Необычная судьба хирурга и архиепископа порождала немало легенд о Войно-Ясенецком – о его личных встречах со Сталиным, о генеральском звании, которое ему якобы присвоили в годы войны, о прямом телефоне «в Кремль», о высокопоставленных пациентах. В реальности все было скромнее, труднее. Не генерал, а больной, слепнущий, до срока постаревший профессор каждый день оперировал, давал уроки молодым врачам и добивался от столоначальников послаблений для своей епархии, не ожидая никакой поддержки от политической верхушки. И оперировал он, как правило, самых простых людей горемычной судьбы – прежде всего бойцов, инвалидов. Тысячи из них обязаны жизнью доктору Луке.

В годы войны хирург-архиерей совсем надорвал здоровье, и патриарх Алексий I вверил ему Крымскую епархию с ее райским климатом. К тому же это была родина владыки… Лука тут же взял под свое покровительство не только храмы, но и Симферопольский военный госпиталь. Проводил операции, а вечерами писал трактат «Дух, душа, тело», ставший обобщением его опыта – и религиозного, и врачебного.

Архиепископ оперировал до тех пор, пока полностью не лишился зрения в 1956 году. После этого он прожил еще пять лет. Продолжал руководить Крымской епархией, служить литургию, диктовал богословские и медицинские статьи, консультировал хирургов. Почти каждый день он начитывал и воспоминания – историю своей жизни. Опубликовать их удалось только в 1980-е.

В 1996 году были обретены мощи архиепископа, которым с тех пор поклоняются в симферопольском Свято-Троицком кафедральном соборе. В 2000 году Архиерейский собор Русской православной церкви прославил Луку Крымского в чине святого исповедника в Соборе новомучеников Российских. Судьба хирурга и церковного владыки обрела масштаб жития. Всю жизнь он исцелял тела и души. А сейчас тысячи православных молятся ему в трудные минуты жизни – и находят поддержку.

Милосердие и долг 

Замысел «медицинского» ордена Пирогова родился еще в годы Великой Отечественной, но тогда награда так и не была учреждена. Доктор Николай Пирогов (1810–1881) стоял у истоков русской военно-полевой хирургии. Участник Крымской войны, еще при жизни он стал для России символом врачебной чести и самоотверженности. Именно эти качества выдающегося врача предопределили принцип награждения недавно учрежденным орденом. Его девиз «Милосердие, долг, самоотверженность» вполне можно отнести и к медали Луки Крымского, учрежденной в честь другого выдающегося врача – Валентина Войно-Ясенецкого (1877–1961) – и предназначенной для практикующих врачей, среднего и младшего медперсонала.

Уже через два дня после учреждения ордена и медали, в День медицинского работника, президент подписал указы о первых награждениях за большой вклад в борьбу с коронавирусной инфекцией, самоотверженность и профессионализм. Кавалерами ордена Пирогова стали 633 человека (из них 18 – посмертно), медали Луки Крымского удостоены 247 человек.

Фото: LEGION-MEDIA

 

«Мы доверяем Шеварднадзе»

июля 11, 2020

Бывший министр иностранных дел СССР в мемуарах весьма откровенно писал о том, что «горд своим вкладом» в дело объединения Германии и удовлетворен крахом Советского Союза

СССР – «это кровавое, утопическое, возникшее наперекор Божьей воле и вопреки законам природы царство, «тюрьма народов» – если употребить знаменитое ленинское определение царской России, или «империя зла» – если согласиться с Рональдом Рейганом». Такими словами описывал страну, в руководство которой входил почти два десятилетия, бывший министр иностранных дел Советского Союза и член Политбюро ЦК КПСС Эдуард Шеварднадзе. «Я рассчитывал, что рано или поздно оба немецких государства объединятся, также я знал, что Советский Союз распадется», – признавался он в мемуарах, изданных в германском Дуйсбурге в 2007 году.

Как писал Шеварднадзе, «восстановление единства Германии стало для меня величайшей жизненной задачей. Это принесло мне мировое признание и верную дружбу Ганса-Дитриха Геншера». Экс-министр открыто дает понять, что, начав обсуждение с США, Францией, Англией и ФРГ модели дальнейших переговоров о воссоединении (советская сторона изначально исходила из формулы: четверка стран – победительниц во Второй мировой войне плюс две Германии – 4 + 2), он, не советуясь с Горбачевым, согласился на германский вариант, основанный на том, что ведущую роль в переговорах, наоборот, должны были играть две Германии плюс четверка (2 + 4). Фактически это отодвинуло страны-победительницы (и прежде всего СССР) на второй план в переговорном процессе. Главным, по мысли Шеварднадзе, было «вывести армию (СССР) из Германии и тем самым освободить путь к объединению Германии. Другой логики не существовало».

В своих воспоминаниях экс-глава МИД СССР откровенно пишет и о том, что время от времени выступал в качестве канала влияния западных лидеров на Михаила Горбачева. В частности, именно в таком качестве его использовал госсекретарь США Джеймс Бейкер, фактически возложивший на главу советского МИД обязанность прозондировать позицию президента СССР по поводу возможного объединения Германии. А также вице-канцлер, глава МИД ФРГ Ганс-Дитрих Геншер, которому Шеварднадзе, оказывается, еще в июне 1989 года заявлял о неизбежности падения Берлинской стены. Как пишет сам Шеварднадзе, когда Политбюро ЦК КПСС поручило ему занять более взвешенную (читай: не столь рьяную прогерманскую и проамериканскую) позицию по вопросу объединения Германий, именно перед этими двумя западными политиками он испытал чувство неловкости, поскольку ранее обещал им выступить «с конструктивной речью в позитивном ключе». Предлагаем вашему вниманию отрывок из мемуаров Эдуарда Шеварднадзе «Когда рухнул железный занавес. Встречи и воспоминания» (полностью в переводе с немецкого они были опубликованы издательством «Европа» в 2009 году).

«Он поймал одну рыбу, а я ни одной» 

В 1989 году между американским госсекретарем Джеймсом Бейкером и мной возникли своеобразные отношения. Мы были не только партнерами по переговорам, но и друзьями и регулярно встречались. Наша дружба позитивно влияла на развитие отношений между нашими странами.

Президент США Джордж Буш – старший и глава МИД СССР Эдуард Шеварднадзе. Вашингтон, апрель 1990 года

Однажды в сентябре 1989 года, когда я прилетел в Вашингтон и мы беседовали в госдепартаменте, Бейкер спросил: «А почему, собственно, мы всегда встречаемся в Вашингтоне или Нью-Йорке? Хочешь, я повезу тебя в чудесное место, где я построил себе виллу? Я знаю, что ваша страна очень красива, но это – особое место в Америке, и мне хочется тебе его показать». «А где это?» – спросил я. Он ответил: «В Вайоминге».

Спустя четыре или пять часов лета самолет приземлился. На вилле мы оказались не одни, там гостили и другие люди. На следующий день мы провели переговоры под открытым небом. <…>

Вайоминг стал успехом того самого здравого смысла, к которому я неоднократно взывал. Признав друг друга равноценными партнерами, обе сверхдержавы оказались в выигрыше. Советский Союз, во всяком случае, не был ослаблен. Впервые после Второй мировой войны реформы, проведенные за три-четыре предыдущих года, и новая цивилизованная внешняя политика поставили СССР наравне с США. Это стало для нашей страны значительным успехом.

После переговоров мы с Бейкером отправились на рыбалку. Он подарил мне резиновые сапоги, которые я храню до сих пор. Он поймал одну рыбу, а я ни одной, но политический улов был, конечно же, важнее. Мы провели чудный вечер в окружении деловых людей. Все они чувствовали воодушевление – встреча в Вайоминге, по их мнению, должна была войти в историю. Думаю, они оказались правы. <…>

«Он начал меня избегать» 

Когда 12 июня 1989 года Михаил Горбачев с супругой и я летели самолетом на переговоры в Федеративную Республику Германию, мы являлись представителями уже другого государства, с принципиально иными взглядами на Германию и Европу. Тогда в беседе с Гансом-Дитрихом Геншером я сказал: «Вероятно, в ближайшее время мы начнем разговор о будущем континента. Берлинская стена падет. И для этого придет время». Произнося эти слова, я выражал не только мое личное мнение, но и позицию своего государства, согласованную с высшим руководством. Однако я никак не ожидал, что события начнут развиваться с такой молниеносной быстротой. <…>

В 1988 и 1989 годах советско-американские отношения достигли уровня, оказавшего позитивное влияние на отношения во всем мире. В этом процессе особое место заняла встреча на Мальте, состоявшаяся 2–3 декабря 1989 года между Бушем и Горбачевым. <…>

На нашем корабле было заключено знаменитое мальтийское соглашение. Главы обоих государств заявляли, что США и Советский Союз больше не считают друг друга антагонистическими государствами, что эпоха вражды между ними закончена. Заявление государственных мужей, возглавлявших ядерные сверхдержавы, было в действительности равнозначно установлению мира во всем мире.

Вместе с тем на Мальте произошло событие, незаметное для других, но многозначительное для меня, – возможно, это оно стало предвестником будущего.

Буш и Горбачев никак не могли прийти к единому мнению по поводу определенной информации. Горбачев хотел внести исправления. Буш не соглашался с поправкой и сказал: «Эта информация исходит от Шеварднадзе». Горбачев посмотрел на меня. А Буш добавил: «Мы доверяем Шеварднадзе».

Возникла крайне неловкая ситуация. Горбачев ничего не сказал, но, как говорится, «лицо его почернело» от раздражения. Услышать такое ему было явно неприятно. А Буш подумал, что доставил мне удовольствие.

В этот момент я почувствовал, что отношение Горбачева ко мне не будет таким, как прежде. И действительно – оно стало более прохладным. Он начал меня избегать. Очевидно, что его беспокоили мой растущий авторитет и популярность. <…>

«Остальным придется смириться с фактом» 

На международной дипломатической сцене вопрос о воссоединении Германии обрел реальные контуры в феврале 1990 года. Это произошло на конференции под названием «Открытое небо», проходившей в столице Канады Оттаве по инициативе нескольких стран, в том числе Советского Союза. Я помню, что сидел в конференц-зале, когда рядом со мной расположился американский госсекретарь Джеймс Бейкер. После небольшого вступления он спросил: «Возможно, настало время подумать о воссоединении Германии?» К этому моменту Берлинская стена уже не существовала. Конечно, вопрос Бейкера не стал для меня неожиданностью, поскольку я много размышлял об этом, взвешивая все «за» и «против». Да, нужный момент, очевидно, уже наступил. Немецкое население само подталкивало нас к принятию определенных политических решений. Я ответил согласием и сообщил Бейкеру, что чем скорее мы сформулируем наши общие принципы по этому вопросу, тем будет лучше. Не исключаю, что Бейкер предпринял этот шаг по просьбе Геншера. Затем я спросил: как отнесутся к такой новости наши коллеги? Прежде всего я подразумевал Англию, Францию и Польшу.

Президент СССР Михаил Горбачев и министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе во время Общеевропейского совещания на высшем уровне в Париже, на котором была поставлена точка в холодной войне. Ноябрь 1990 года

«Думаю, они воспримут ее хорошо, – отвечал он. – Геншер, во всяком случае, согласен, а остальным придется смириться с фактом». Впрочем, некоторые придерживались иного мнения.

Англия страшилась воссоединения Германии. Франция также смотрела на эту возможность с опаской. Исторический опыт вынуждал Миттерана и Тэтчер, не скрывая своего страха, противиться возникновению в центре Европы большого немецкого государства. Когда же мы посовещались все вместе, то пришли к однозначному выводу: объединенная Германия станет более надежным гарантом мира для стабильной Европы, чем Германия разъединенная.

Бейкер сказал: «Тогда я поговорю с Геншером».

Затем мы обсудили эту тему с министром иностранных дел Великобритании Дугласом Хердом и министром иностранных дел Франции Роланом Дюма – я встречался с каждым отдельно. «Большая четверка» – США, СССР, Великобритания и Франция – стали главнейшими партнерами по переговорам. Мы сошлись на том, что Германию представят две делегации: одна из Западной Германии и вторая из Восточной Германии. Родилась формула: «два плюс четыре». Так начались совещания по сути вопроса.

Американский госсекретарь хотел знать, как посмотрит на это Михаил Горбачев. Он не был уверен, поддержит ли генеральный секретарь КПСС в данный момент времени идею воссоединения Германии. До сих пор мы с Горбачевым не вели между собой конкретных бесед на эту тему. Каждый раз, когда на очередной пресс-конференции ему задавали вопрос о перспективах воссоединения Германии, он не давал на него прямого ответа. Горбачев не говорил, что подобное может произойти, но и не исключал категорически такой возможности. Я был убежден, что он все-таки не отнесется отрицательно к столь важной политической проблеме.

Министр иностранных дел ФРГ Ганс-Дитрих Геншер и министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе. 1990 год

С Джеймсом Бейкером мы согласились о следующем: я должен переговорить с Горбачевым, остальных возьмет на себя он. В случае если будет получено согласие Михаила Горбачева, надо будет от лица «большой четверки» созвать рабочую группу.

Я позвонил Горбачеву, он задумался. Затем сказал: «Вопрос должен быть рано или поздно решен. Конечно, возникнет большое противодействие, но наш долг и обязанность не упустить подходящий момент и не дать событиям выйти из-под контроля». <…>

Президент России Борис Ельцин и канцлер ФРГ Гельмут Коль во время военного парада в Трептов-парке в честь вывода советских войск из Германии. Берлин, 31 августа 1994 года

«Я оказался между двух огней» 

В советском правительстве вопрос решался болезненно. После успешного завершения встречи в Бонне и перед второй встречей в Берлине на заседании Политбюро обсуждался текст моей речи «Процесс активной поддержки». Егор Лигачев и другие члены Политбюро в пух и прах раскритиковали первоначальный текст: как это может быть, чтобы мы ушли из Германии?..

От меня потребовали, чтобы я выдержал свое выступление в более строгом тоне. А требование Политбюро – закон. Мои попытки что-то объяснить оказались совершенно напрасными. Такими же бесполезными были мои аргументы о том, что и Европа, и НАТО в ходе диалога с нами поменяли свои исходные позиции, что именно предпринимаемые нами шаги обусловили их ответное движение нам навстречу.

Я оказался между двух огней: Геншеру я уже сказал, что в Берлине выступлю с конструктивной речью, с позиции активной поддержки объединения Германии – эта позиция была известна по другим моим выступлениям. Джеймс Бейкер знал, что моя речь будет выдержана в позитивном ключе: в поддержку воссоединения Германии. Но теперь, под давлением Политбюро, я был вынужден говорить нечто совсем иное.

По-человечески я чувствовал себя крайне скверно. Впрочем, и Бейкер, и Геншер оказались достаточно проницательными, чтобы понять подоплеку вещей, и хорошо, что мое выступление уже не могло стать помехой на пути к объединению страны. Думаю, оба они представляли, какое сильное сопротивление мне приходилось преодолевать. Сопротивление правительства, населения и членов «самого Политбюро»! <…>

Фото: РИА НОВОСТИ, АР/ТАСС

 

Новичок в МИД СССР

июля 11, 2020

Тридцать пять лет назад, 2 июля 1985 года, министром иностранных дел Советского Союза был назначен Эдуард Шеварднадзе. О том, почему главой МИД стал далекий от дипломатии человек и что из этого вышло, в интервью «Историку» размышляет сенатор, автор и ведущий аналитической программы «Постскриптум» (ТВ Центр) Алексей Пушков

На фоне своего предшественника – «Мистера Нет», как называли Андрея Громыко на Западе, – новый министр выглядел белой вороной. До этого назначения Эдуард Шеварднадзе почти 13 лет работал на посту первого секретаря ЦК Компартии Грузии. Должность руководителя союзной республики была высокой, но не предусматривала хоть какого-то интереса к внешней политике. Поговаривают, что, когда Шеварднадзе пришел в МИД СССР, первым делом он вызвал одного из ведущих мидовских экспертов по Соединенным Штатам и полтора часа записывал то, что тот ему рассказывал. По итогам встречи новый министр якобы произнес: «Да, наверное, я зря взялся за эту работу». Но отступать было некуда: пять лет – вплоть до конца 1990 года – Шеварднадзе был верным исполнителем внешнеполитических решений Михаила Горбачева.

Время «Ш» 

– Как вы оцениваете деятельность Шеварднадзе на посту министра иностранных дел СССР? 

– Я знаю, что есть попытки представить Шеварднадзе исторической личностью и дипломатом крупного масштаба, но не вижу этому ни одного доказательства. Единственное, что могу поставить ему в заслугу, – он действительно был противником холодной войны. И в этом смысле выполнил некий социальный запрос на снижение напряженности, который, несомненно, имел место в советском обществе и являлся следствием усталости страны от длительной военно-политической конфронтации.

Мои западные собеседники часто пеняют на то, что в России проклинают Горбачева за развал Советского Союза, но забывают при этом, что он добился более безопасного мира. Не буду отрицать: это действительно так. Однако в политике всегда имеет значение цена вопроса. Можно добиться более безопасного мира, просто отказавшись от всех своих вооружений. Но в итоге вам будут диктовать из-за границы, как себя вести и какие решения принимать. То есть вы получите желаемый результат, но цена будет для вас неприемлемой. Гораздо сложнее добиться более безопасного мира, сохранив свои национальные интересы. К сожалению, Горбачев и Шеварднадзе с этим, на мой взгляд, не справились.

– Почему в 1985 году Михаил Горбачев решил назначить на пост министра иностранных дел СССР человека, ранее не имевшего никакого опыта в международной политике? 

– Главная причина состояла в том, что уже тогда Горбачев задумал достаточно радикальную перестройку внешней политики Советского Союза. В системе МИД СССР новый лидер страны вряд ли мог бы найти фигуру, пригодную для такой роли. По его мнению, ни один из замов Громыко не подходил.

Министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе. 1986 год

Задумав курс на радикальное сближение с Западом даже ценой очень больших уступок, Горбачев нуждался в человеке, который будет выполнять его линию, его установку. Шеварднадзе был очень удобной фигурой. Во-первых, он не имел собственной позиции по большинству международных проблем, так как никогда не занимался внешней политикой. При этом, во-вторых, имел определенный управленческий опыт и авторитет в стране как руководитель Грузии. И в-третьих, был известен своим умением подстраиваться под начальство. Достаточно вспомнить, какие приемы он устраивал Брежневу во время его визитов в Грузию. Так что сдержанностью в любви к начальству Шеварднадзе не отличался, и, я думаю, Горбачева это тоже устраивало. Он понимал, что Шеварднадзе не будет вести свою игру, а будет играть по его, Горбачева, правилам.

Поэтому-то он и взял человека со стороны – лояльного по отношению к себе руководителя регионального уровня, никогда не занимавшегося решением внешнеполитических проблем. Так что Шеварднадзе брали в МИД под определенную задачу. И для этого Горбачеву не нужен был профессионал: тот рано или поздно начал бы мешать сближению, о котором мечтал генеральный секретарь ЦК…

– Новый министр оказался способным: многие его сотрудники вспоминали, что Шеварднадзе очень активно занялся постижением азов дипломатии… 

– Это правда. Насколько я понимаю, первые год-полтора он входил в курс дела. Говорят, что он этим занимался достаточно самоотверженно, иногда спал по четыре-пять часов в сутки и все время работал – учился новому для себя делу.

Однако проблема заключалась не только в неопытности министра, а в том, что курс, который проводился при нем, был направлен на односторонний отход от холодной войны. Расчет делался на то, что в ответ на наш отказ от политики холодной войны от нее откажутся и наши контрагенты. Но с их стороны все это было на словах, а не на деле. Запад прекращал использование антисоветской риторики, но сохранял за собой инструменты влияния (такие, например, как НАТО), которые обеспечивали американское военное присутствие в Европе. Вопрос об отказе от подобных инструментов влияния даже не ставился, причем не только американскими лидерами, что вполне естественно, но и нашими.

– Почему? 

– Горбачев – как, кстати, и многие другие советские руководители – почему-то считал, что внешней политикой может заниматься любой. Он полагал, что это такая сфера, где нужно уметь общаться, разговаривать, производить хорошее впечатление, а разбираться в этом глубоко – необязательно. Мы говорили о неопытности Шеварднадзе, а ведь и сам Горбачев был неофитом в данной сфере. Долгие годы проработав в Ставрополе, занимаясь в ЦК сельским хозяйством, что он понимал в геополитике? Где мог постичь подобные премудрости? Вот его контрагент Джордж Буш – старший, например, учился этому, когда был директором ЦРУ, когда руководил американской дипмиссией в Пекине и когда два срока занимал пост вице-президента при Рональде Рейгане. У Горбачева же такого опыта не было, а было лишь абстрактное желание «расстаться с пережитками холодной войны».

Плюсы нового курса 

– Обосновано ли было само это желание? Требовалась ли в середине 1980-х корректировка внешнеполитического курса? 

– Конечно, смена внешнеполитического курса в то время назрела. Гонка вооружений в условиях, когда Соединенные Штаты были экономически намного сильнее Советского Союза, во-первых, забирала слишком много средств, во-вторых, вела к растущей напряженности. Но я бы не стал делать однозначных оценок и здесь. Потому что именно гонка вооружений поддерживала то положение стратегического ядерного паритета, благодаря которому Соединенные Штаты только и шли на договоренности с Советским Союзом. Когда говорят о том, что договор 1987 года, предусматривавший отказ от размещения ракет средней и меньшей дальности в Европе, подписанный Горбачевым и Рейганом, привел к снижению напряженности, то часто забывают о том, что он был заключен именно благодаря нашему паритету с США в ядерной сфере. Потому что американским ракетам «Першинг», размещенным в ФРГ, противостояли наши СС-20, которые находились в ГДР. И именно наше противостояние сделало возможным размен. Если бы не было СС-20, то «Першинги» бы остались на своих местах.

Так что, конечно, надо было уходить от избыточных арсеналов и прочих пережитков холодной войны, но не отказываясь от дальнейшего совершенствования ядерного потенциала и создания новых систем оружия. К сожалению, тогда мыслили по-другому, и поэтому мы имели неплохие шансы остаться с устаревшими вооружениями перед лицом США, которые постоянно и неуклонно модернизировали ядерный потенциал. Потом уже России пришлось заниматься восстановлением наших возможностей в этой сфере.

– Что с позиции сегодняшнего дня можно поставить в заслугу Горбачеву и Шеварднадзе? 

– Прежде всего произошло открытие страны для внешнего мира. Я считаю, что это правильно. И это надо было сделать раньше. Железный занавес представлял собой одну из наиболее раздражающих вещей. Люди хотели большей свободы, а вместо нее создавался абсолютно неоправданный эффект запретного плода. То, что они решили проблему, – их заслуга. Это первое.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев и первый секретарь ЦК Компартии Грузии Эдуард Шеварднадзе во время торжественного заседания, посвященного 60-летию Грузинской ССР. Тбилиси, 1981 год

Второе – и это плюс прежде всего Горбачева – то, что у людей возникла возможность высказывать свое мнение. Гласность означала движение к свободе слова. Думаю, она была неизбежной чертой преобразований. Система, в которой фактически отсутствовала возможность выражать какие-то иные точки зрения, кроме официальной, являлась нежизнеспособной.

Ну и третий момент. Конечно, в то время сильно изменилась атмосфера наших отношений с другими странами. И не только с Западом, но и с государствами Латинской Америки, арабского мира, с Китаем. Идеологические факторы отступили на второй план, стало больше человеческого общения. Мы стали жить в более открытом мире. Новая атмосфера была полезна и в том смысле, что в таких условиях говорить о каком-то военном конфликте или тем более ядерной войне уже не приходилось.

«Нам достаточно вашего слова» 

– Какие, на ваш взгляд, три главных минуса внешнеполитического курса тех лет? 

– Во-первых, абсолютно утопическая точка зрения, что с окончанием холодной войны возникнет некая новая равновесная, справедливая система отношений между Западом и Советским Союзом. Горбачев и Шеварднадзе исходили из того, что «сейчас важно расчистить завалы холодной войны, а там видно будет». Однако когда вы расчищаете завалы холодной войны, надо стараться делать это на своих условиях. Или, по крайней мере, на условиях взаимности. Как, например, было с ракетами средней дальности в Европе, о которых мы говорили. Если же вы действуете на условиях противника – пусть даже бывшего, то вы тем самым закладываете основу своей будущей слабости.

Поэтому второй минус – заведомая готовность перестраивать отношения на базе односторонних уступок. И третий – неспособность, а часто и нежелание отстаивать национальные интересы своей страны. Да, СССР находился в очень сложной ситуации, и отстаивать его интересы было непросто. Но согласитесь: одно дело – когда у страны нет ресурсов, и совсем другое – когда у тех, кто руководит внешней политикой, нет желания это делать.

– Что вы имеете в виду? 

– Прежде всего переговоры Горбачева, Шеварднадзе и госсекретаря США Джеймса Бейкера об объединении Германии. Советское руководство даже не пыталось получить письменные гарантии по поводу нерасширения НАТО. «Нам достаточно вашего слова», – говорил Шеварднадзе. Но это же азы дипломатии! Хотя бы потому, что верить на слово нельзя. Во-первых, один и тот же политик сегодня говорит одно, а завтра другое. Посмотрите на Дональда Трампа – он делает так постоянно. Во-вторых, лидеры меняются, и следующий президент США всегда может сказать, что это слово вам дал мой предшественник, вот к нему и обращайтесь. Что, собственно, и говорил Билл Клинтон, придя на смену Бушу-старшему.

Между тем в тот момент в Соединенных Штатах прекрасно понимали, что, если мы скажем «нет» объединению, это будет серьезным ударом по усилиям США. Тогда в ГДР у нас стояло 350 тыс. солдат, 5 тыс. танков и до 10 тыс. бронемашин. Причем совершенно законно, на основании потсдамских договоренностей 1945 года. Это была значительная сила и неплохая переговорная позиция.

Джордж Буш – старший дал указание Бейкеру во время визита в Москву предлагать все что угодно, лишь бы в Кремле согласились на объединение Германии. Здесь для нашей дипломатии была серьезная возможность оговорить условия объединения, обеспечивающие хотя бы минимум наших интересов. В итоге Бейкер приехал в Москву и заявил о готовности дать обязательства, что НАТО ни на дюйм не продвинется на восток. Наши руководители одобрили такой подход, однако не настаивали на его документальной фиксации. То есть фактически давали понять, что готовы на воссоединение двух Германий без каких-либо особых условий.

Когда госсекретарь США сообщил об итогах переговоров Бушу, тот допустил возможность, что русские затеяли какую-то двойную игру и хотят сорвать все в последний момент. Поэтому он вновь направил в Москву Бейкера с тем, чтобы тот предложил «то, от чего русские не смогут отказаться». В итоге Бейкер предложил СССР сохранить войска на территории ГДР как гарантию собственной безопасности. Но Шеварднадзе ответил, что мы не настаиваем на сохранении войск и можем их вывести. Тогда Бейкер дал понять, что Штаты готовы предоставить письменные гарантии безопасности Советскому Союзу. Но и на это Шеварднадзе ответил, что Москва и без гарантий доверяет руководству Америки. То есть американцы нам подсказывали, как защищать наши позиции, а мы от этого отказывались. Что это, если не сознательное пренебрежение собственными национальными интересами?

Своя игра Седого Лиса 

– Почему Шеварднадзе ушел в отставку хлопнув дверью – без согласования с Горбачевым, заявив об этом с трибуны Съезда народных депутатов СССР? 

– Я наблюдал Шеварднадзе в момент, когда в декабре 1990 года на заседании Съезда народных депутатов СССР он сделал заявление о том, что подает в отставку с поста министра иностранных дел и выходит из Политбюро. Сидя в зале, я видел, что Горбачев был в шоке. Он стал уговаривать Шеварднадзе остаться, чуть ли не униженно просить об этом. Но тот категорически отказался, заявив, что не хочет принимать участия в дальнейшем сползании страны к якобы надвигающейся диктатуре. Потом это интерпретировали так, как будто он предсказал ГКЧП.

Но я думаю, что в действительности Шеварднадзе ушел по иным причинам. К тому времени он осознал слабость Горбачева, его неспособность удержать процесс под контролем и решил выйти из игры. Притом он был слишком умным и опытным человеком, чтобы просто уйти в политическое небытие. Он расставался со структурой, которая была обречена. Но ему предстояло найти место в другой системе координат – в той, которая будет определять ход событий после окончательного краха Горбачева и возможного распада Советского Союза. На тот момент центр такой системы координат следовало искать на Западе. Что он и делал, загодя готовя себе пути к отступлению.

Такая логика, на мой взгляд, многое объясняет в поведении Шеварднадзе. И во время переговоров об объединении Германии, и во время переговоров по злосчастному соглашению о границе в Беринговом проливе. Даже западные эксперты говорили, что линия разграничения, проведенная тогда между СССР и США, противоречила традиционной – равновесной – линии, которая должна была проходить по центру акватории. В итоге Соединенные Штаты получили на 32 тыс. кв. км морской территории и, соответственно, морского дна больше, чем имели до этого.

Уже тогда было очевидно, что такое соглашение совершенно невыгодно нашей стране. Но Шеварднадзе его подписал, причем, по-моему, даже в обход Политбюро, поставив всех перед фактом. Поэтому я и говорю, что под конец карьеры в МИД СССР он начал играть в свою собственную игру.

– Можно ли сейчас отыграть назад ситуацию с морской границей? 

– Очень трудно, хотя соглашение у нас так и не было ратифицировано. США же его ратифицировали сразу, как говорится, с колес. Сейчас они ссылаются на то, что согласно морскому праву за давностью лет эта часть акватории в любом случае должна быть признана американской. Вопрос недавно был поднят в Совете Федерации, активно обсуждался, но пока ситуация остается прежней.

Странное соглашение 

Подписанный тридцать лет назад договор о разграничении морских пространств в Беринговом море был настолько невыгоден нашей стране, что его так и не ратифицировали ни в СССР, ни в Российской Федерации. Однако де-факто он все-таки вступил в силу 

В феврале 2003 года Счетная палата РФ после обращения 43 членов Совета Федерации подготовила отчет, в котором были проанализированы результаты воздействия соглашения, подписанного 1 июня 1990 года министром иностранных дел СССР Эдуардом Шеварднадзе и госсекретарем США Джеймсом Бейкером, на рыбопромысловую отрасль страны. Из отчета следовало, что наши потери составили от 1,6 до 1,9 млн тонн рыбы общей стоимостью от 1,8 до 2,2 млрд долларов. С тех пор минуло еще 17 лет, за которые убытки рыбопромысловой отрасли, по оценкам экспертов, возросли и достигли 6 млрд долларов.

Граница в море 

Еще в ХIХ веке Берингово море было нашим внутренним морем, так как со всех сторон его окружали земли, принадлежавшие Российской империи. Предпосылки для американской экспансии в акватории Берингова моря были созданы после продажи в 1867 году Соединенным Штатам Русской Америки – Аляски с прилегающими к ней островами.

В «Конвенции об уступке Северо-Американским Соединенным Штатам Российских Северо-Американских колоний» были указаны координаты линии, к востоку от которой Россия уступала американцам свои территории.

Статья 1 конвенции зафиксировала то, что она проходит в Беринговом проливе в точке 65˚30̍ северной широты в ее пересечении меридианом, отделяющим на равном расстоянии остров Крузенштерна и остров Ратманова, и далее «направляется по прямой линии безгранично к северу, доколе она совсем не теряется в Ледовитом океане».

К сожалению, к конвенции не прилагались карты с изображением линии разграничения. Впоследствии оказалось, что точный маршрут ее прохождения понимался сторонами по-разному.

В середине 1970-х прибрежные государства принялись закреплять за собой 200-мильные рыболовные зоны. 24 января 1977 года в МИД СССР поступила нота посольства США в Москве. В ней говорилось об установлении Соединенными Штатами с 1 марта 1977-го 200-мильной рыболовной зоны и сообщалось о том, что при осуществлении юрисдикции в области рыболовства правительство США «намерено уважать линию, установленную конвенцией, подписанной 30 марта 1867 года в Вашингтоне».

Ровно через месяц, 24 февраля, в ноте МИД СССР посольству США в Москве было выражено согласие с предложением американской стороны. В результате 1 марта 1977 года Соединенные Штаты получили в средней части акватории Берингова моря рыболовную зону площадью 23,7 тыс. кв. км (на карте участок А), где прежде рыбопромысловый флот СССР вылавливал около 150 тыс. тонн рыбы. Американцы дали обещание предоставлять советским рыбакам квоту на вылов рыбы в объеме 150 тыс. тонн ежегодно. Советские руководители восприняли данное решение в качестве компенсации за переданную США акваторию Берингова моря. Однако это продолжалось недолго. Ввод советских войск в Афганистан в декабре 1979 года дал Вашингтону повод прекратить предоставление СССР квоты на вылов рыбы.

Таким образом, американцы преподали советским руководителям урок, из которого следовал очевидный вывод: политика односторонних уступок до добра довести не может.

Разграничение по-вашингтонски 

В марте 1985 года генеральным секретарем ЦК КПСС был избран Михаил Горбачев. Вопрос о разграничении в Беринговом море вновь оказался на повестке дня в разгар затеянной им перестройки, когда стало ясно, что надежды на ускорение социально-экономического развития страны не оправдались. Чем хуже шли дела в стране, тем сильнее Горбачев и его команда уповали на помощь Запада и его кредиты. К 1990 году это стало очевидно. Именно в этих условиях Шеварднадзе и Бейкером и было подписано «Соглашение между Союзом Советских Социалистических Республик и Соединенными Штатами Америки о линии разграничения морских пространств». Оценивая документ, в конгрессе США с удовлетворением констатировали, что он «уладит споры относительно добычи рыбы и разработки минеральных ресурсов на морском дне» и «обеспечит правовое закрепление за Соединенными Штатами 70% акватории Берингова моря».

Американцам было чему радоваться. Они не только закрепили за собой часть исключительной экономической зоны СССР площадью 23,7 тыс. кв. км, фактически переданную США Советским Союзом в 1977 году. Соединенным Штатам также была отдана часть исключительной экономической зоны СССР площадью 7,7 тыс. кв. км. С тех пор российские рыбаки не имеют права ловить там рыбу без разрешения США. К тому же Шеварднадзе и Бейкер разграничили богатый углеводородами шельф в центральной части Берингова моря так, что Соединенные Штаты получили почти в 10 раз больше – 43,6 тыс. кв. км против 4,6 тыс. кв. км, доставшихся Советскому Союзу (на карте участки В и Г).

Фиксация прибыли 

Чем руководствовались при этом Горбачев и Шеварднадзе, не вполне ясно. Похоже, что невыгодное для СССР соглашение было своеобразной платой за дружеское расположение со стороны США и не более того.

«Фактически за улыбки и похлопывание по плечу наши бывшие советские руководители сдавали территорию собственной страны», – уверен доктор исторических наук Анатолий Кошкин.

Американцы были заинтересованы в немедленном вступлении соглашения в силу, видимо понимая, что позиции Горбачева внутри СССР становятся все более шаткими, а значит, нужно срочно «фиксировать прибыль». В итоге злополучный документ начал применяться уже через две недели после подписания.

Шеварднадзе и Бейкер ждать ратификации соглашения не стали и в тот же день, 1 июня, обменялись нотами о его вступлении в силу с 15 июня 1990 года. Потом уже Шеварднадзе уверял, что согласие на временное применение соглашения еще 30 мая 1990 года дало правительство СССР. Если это так, то оно пошло на нарушение Закона СССР от 6 июля 1978 года «О порядке заключения, исполнения и денонсации международных договоров СССР», который не предусматривал процедуру «временного применения». Однако тогдашний председатель Совета министров СССР Николай Рыжков утверждает, что проект соглашения вообще не рассматривался в правительстве.

16 сентября 1991 года США ратифицировали соглашение Шеварднадзе – Бейкера. Американцы тут же приступили к его реализации, исходя из того, что оно было подписано на уровне исполнительной власти. В акваторию Берингова моря сразу же направились корабли береговой охраны, которые начали регулярно задерживать российские сейнеры и траулеры.

Вскоре Советский Союз распался. Руководство России во главе с Борисом Ельциным продолжило курс на сближение с Западом. И хотя добиться ратификации соглашения ни Верховным Советом РСФСР, ни Государственной Думой РФ ему так и не удалось, официально Россия не делала заявлений для Штатов о несогласии с решением Шеварднадзе – Бейкера.

Именно поэтому, полагают эксперты, отыграть назад будет крайне проблематично, если вообще возможно. В морском праве действует принцип, согласно которому, если в течение длительного времени то или иное государство де-факто осуществляет контроль над той или иной морской акваторией и это обстоятельство никем не оспаривается, это становится международно признанным фактом.

 

                                                                                                                              Олег Назаров, доктор исторических наук 

Фото: СЕРГЕЙ ВИНОГРАДОВ/ТАСС, АР/ТАСС, АНАТОЛИЙ РУХАДЗЕ /ТАСС, ХУДОЖНИК ЮРИЙ РЕУКА, РИА НОВОСТИ