Archives

Неудавшийся импичмент

мая 2, 2019

20 лет назад, в мае 1999 года, оппозиционная по отношению к Борису Ельцину Госдума попыталась отрешить его от должности. С самого начала было понятно, что ничего хорошего эта идея не сулит – ни Ельцину, ни депутатам, ни стране в целом

«Серьезный анализ показывал, что ни один из пунктов обвинения не имел шансов набрать в Думе нужные для противников Ельцина 300 голосов. Думские политики выдвинули сразу слишком большое число обвинений, и в этом был их просчет», – пишет биограф Бориса Ельцина историк Рой Медведев. Но даже если бы они этой ошибки не допустили и президентской стороне не удалось нейтрализовать думскую инициативу, процедура отрешения Ельцина от власти все равно вряд ли бы имела шансы на успех. «Почти наверняка она должна была завязнуть в Верховном или Конституционном суде России», – считает Медведев.

Действительно, после того как в рамках прежнего Основного закона Съезд народных депутатов дважды всерьез пытался лишить Ельцина должности, в принятой в декабре 1993 года Конституции процедура импичмента была существенно затруднена. Если до этого для отрешения главы государства требовалась лишь воля более 2/3 от списочного состава съезда (713 из 1068 человек), то в новой версии одного депутатского волеизъявления оказывалось уже недостаточно. Даже если бы один пункт обвинения получил поддержку более 2/3 от состава Госдумы (301 из 450 депутатов), это решение должно было бы пройти экспертизу Верховного (на предмет наличия фактов преступления) и Конституционного (на предмет отсутствия процедурных нарушений в процессе выдвижения обвинений) судов. И только если бы два высших суда дали положительные заключения, вопрос мог попасть на рассмотрение Совета Федерации, которому также нужно было бы набрать более 2/3 голосов в поддержку импичмента. Причем свое решение сенаторам требовалось высказать в трехмесячный срок, а если бы они не уложились в отведенное Конституцией время, обвинения против Ельцина оказались бы отклоненными автоматически.

Однако инициаторы импичмента, судя по всему, так далеко не заглядывали… Принято считать, что кашу весной 1998-го заварили коммунисты, на протяжении многих лет выводившие своих сторонников на митинги под лозунгом «Банду Ельцина – под суд!». Но это не так. Вернее, не совсем так.

Генеральская инициатива

На самом деле идея отрешить Ельцина от должности исходила от генерала Льва Рохлина, избранного в Госдуму второго созыва от проправительственной фракции «Наш дом – Россия» (НДР) и занимавшего на тот момент важный пост председателя думского комитета по обороне. Впрочем, к этому времени с НДР генерала мало что связывало. Незадолго до выдвижения обвинений в адрес Ельцина Рохлин выступил соучредителем весьма радикально настроенного оппозиционного Движения в поддержку армии (ДПА). Переход из одного лагеря в другой закрутил генерала в политическом вихре, и он бросался на амбразуру, не думая о последствиях.

В середине апреля 1998-го, в разгар правительственного кризиса, вспыхнувшего после неожиданного для многих решения Ельцина об отставке премьера Виктора Черномырдина, Рохлин заявил, что начинает сбор подписей под обвинением против президента России.

Его поддержал соратник по ДПА, глава думского комитета по безопасности коммунист Виктор Илюхин. У Илюхина была репутация «тираноборца»: еще в 1991 году, работая на ответственном посту в Генпрокуратуре СССР, он возбудил уголовное дело против тогдашнего президента страны Михаила Горбачева, обвинив того в развале Союза. Оказавшись в Думе, Илюхин несколько раз поднимал вопрос о необходимости медицинского освидетельствования часто исчезавшего по болезни из поля зрения депутатов президента Ельцина.

В одночасье под обвинительным заключением в адрес Ельцина появилось 177 подписей. Уже к весне 1999-го их количество возросло до 259. У коммунистов вместе с союзниками из политически близких им депутатских групп – Аграрной и «Народовластия» – такого числа голосов явно не набралось бы. Часть подписей поставили центристы из группы «Российские регионы», часть – независимые депутаты, а также представители ЛДПР, «Яблока» и даже члены черномырдинского НДР. Федеральных депутатов поддержали законодательные собрания 49 (из 89 существовавших на тот момент) субъектов Федерации. Что и говорить, к этому времени от президента Ельцина и его разнообразных политических «загогулин» порядком устали не только рядовые граждане, но и значительная часть политического класса…

Специальная комиссия из 15 представителей разных фракций во главе с коммунистом юристом Вадимом Филимоновым была создана 19 июня 1998 года. Процесс импичмента пошел. Однако инициатор отрешения Ельцина от должности Рохлин так и не увидел, чем закончится эта парламентская процедура. Спустя две недели, 3 июля 1998-го, генерал был найден мертвым в собственной спальне. Это было одно из самых таинственных преступлений в новой России. В итоге убийцей суд признал супругу Рохлина – Тамару.

Гиблое дело

Процедура импичмента стала для коммунистов и Думы в целом палочкой-выручалочкой. Конституция запрещала распускать парламент, проголосовавший за отрешение президента от должности, и каждое обострение отношений между Кремлем и депутатами приводило к тому, что думская комиссия начинала гнать вперед, как пришпоренная лошадь. А обострения в 1998 году случались одно за другим: конфликт из-за антикризисной программы правительства Сергея Кириенко в июне-июле; дефолт 17 августа; острейший правительственный кризис, завершившийся назначением на пост премьера думского протеже – Евгения Примакова; наконец, всероссийская акция протеста 7 октября под лозунгом «Ельцина – в отставку!»…

Комиссия по импичменту заседала в гиблое время – с утра по понедельникам – в закрепленной за коммунистами полутемной комнате на девятом этаже старого, «госплановского» здания Думы, где на присутствующих безглазо смотрела белая гипсовая голова Ильича. Причем первоначально, по утверждению Роя Медведева, «вся эта процедура вызывала волнение в Администрации Президента и в думских кругах, но вовсе не среди населения страны».

Между тем предстояло разобраться с пятью пунктами обвинения против главы государства: разрушение СССР и ослабление России путем заключения Беловежских соглашений; совершение государственного переворота в сентябре-октябре 1993 года; развязывание и проведение военных действий в Чеченской Республике; ослабление обороноспособности и безопасности РФ; геноцид российского народа.

Юристы – члены думской комиссии долго спорили о том, чем же они, собственно, занимаются: политической оценкой деятельности первого президента России или правовой? Должны ли они искать признаки составов преступлений в действиях Ельцина или достаточно зафиксировать негативные последствия этих действий? В конце концов пришли к выводу, что комиссия «не суд» и для подтверждения обоснованности обвинений ей достаточно «лишь установить наличие некоторых отдельных признаков преступлений» (так объяснял Филимонов).

К апрелю 1999 года большинством голосов комиссия признала выдвинутые обвинения обоснованными по всем пяти пунктам. При этом она (опять же большинством левых голосов) согласилась с обвинением и в том, что все вышеперечисленное Ельцин совершил умышленно, включая «геноцид российского народа». «Он хотел вытравить из сознания людей… предшествующую концепцию развития общества. Вытравить через уничтожение определенных групп людей – носителей этих убеждений», – на полном серьезе говорил в зале заседаний депутат Илюхин.

Казус Клинтона

Долгое время хорошим тоном считалось или высмеивать затею коммунистов, или делать вид, что эта ерунда не заслуживает вовсе никакого внимания. На заседания комиссии журналисты почти не ходили, телевидение ее работу не освещало, а кремлевские чиновники вели себя так, как будто их это вообще не касается.

Но в конце 1998 года весь мир с замиранием сердца следил за спектаклем под названием «Импичмент президента Клинтона». Собственно, тогда мы и узнали само слово «импичмент», означающее по-английски «выражение недоверия», – такое название получило требование отстранения главы государства от власти в связи с совершением им противозаконных деяний. Достойным импичмента конгресс США счел не сам роман 49-летнего президента Билла Клинтона с 22-летней практиканткой Моникой Левински, а то, что президент солгал под присягой, заявив, что этого романа не было.

Отношения Клинтона с Левински начались в 1995 году, когда девушка проходила в Белом доме юридическую практику, и продолжились, когда она перешла на работу в Пентагон. Об их нечастых встречах Моника рассказала своей подруге Линде Трипп, а та – независимому прокурору Кеннету Старру, который и поднял скандал. В январе 1998-го Клинтон на пресс-конференции заявил, что «не имел сексуальных контактов с этой женщиной, мисс Левински». Тогда же он подтвердил это под присягой, заставив Монику сделать то же самое. Но под давлением доказательств (одним из них стало знаменитое синее платье практикантки со следами спермы президента) Клинтон в августе сознался во лжи. В декабре 1998-го палата представителей признала его виновным в лжесвидетельстве и воспрепятствовании осуществлению правосудия, однако сенат не поддержал обвинение, оставив Клинтона у власти.

Но разве могли эти мелкие грешки сравниться с поражающими воображение обвинениями, выдвигаемыми против Ельцина? В итоге последние заседания думской комиссии по импичменту стали проходить при большом стечении прессы: страна затаив дыхание начала следить, чем закончится эта эпопея. Вместе с тем рейтинг доверия Ельцину весной 1999 года и без всякого импичмента упал до уровня в 3–5%…

Удар под дых

«Пусть Дума прекратит подготовку к импичменту, – говорили в те дни в Кремле, – иначе президент уволит премьера». Однако Рой Медведев подчеркивает: «Примаков не имел никакого отношения к процедуре импичмента, подготовка к которой шла в недрах Думы около года и которую уже невозможно было остановить. К тому же премьер несколько раз публично выступил против импичмента в отношении Ельцина».

Президент все равно не верил в искренность председателя правительства. Еще за несколько месяцев до этого он публично заявлял журналистам: «Мы договорились с Примаковым работать вместе до 2000 года, поэтому не сталкивайте лбами президента и премьера. Прошу вас. Это очень опасно». Но уже 9 апреля 1999 года Ельцин высказался несколько иначе: «Не верьте слухам о том, что я хочу Примакова снять, правительство распустить и так далее. Все это домыслы и слухи. Такого нет и не предвидится. Я считаю, что на сегодняшней стадии, на таком этапе Примаков полезен, а дальше будет видно [выделено мною. – М. С.]».

Через несколько часов по телевидению был показан публичный ответ Примакова, явно оскорбленного тональностью этого высказывания: «Пользуясь случаем, хочу еще раз заявить, особенно тем, кто занимается этой антиправительственной возней… я не вцепился и не держусь за кресло премьер-министра, тем более когда устанавливаются временные рамки моей работы: сегодня я полезен, а завтра посмотрим…»

«Это была их первая публичная «перестрелка», – пишет Борис Минаев, автор вышедшей в серии «ЖЗЛ» биографии Ельцина. – В воздухе запахло грозой». А в книге «Президентский марафон» сам Ельцин признал, что «решение по его [Примакова. – М. С.] отставке было практически предрешено уже в середине апреля». Ждать оставалось недолго. «Именно думский импичмент ускорил отставку Примакова, – продолжал далее первый президент России. – Потому что проблема теперь формулировалась для меня предельно просто: увольнять Примакова до голосования или все-таки после?»

В итоге выбор Кремлем был сделан в пользу первого варианта. Заседание нижней палаты по вопросу о выдвижении обвинения против президента РФ было назначено на 13 мая 1999 года. А накануне, 12 мая, Ельцин нанес упреждающий удар, отправив в отставку думского любимца Примакова. «Казалось, что этот шаг нелогичен. Дума разъярится, узнав, как президент бесцеремонно отправил в отставку популярного премьера. Но получилось иначе», – пишет об этом решении президента Минаев.

Удар был серьезным. «Политического смысла у импичмента не стало! – заявил с трибуны депутат от ЛДПР Алексей Митрофанов. – Допустим, все мы упремся маниакально и добьемся отрешения Ельцина от власти. Кто в результате станет президентом? Я понимаю, раньше предполагался Примаков. Об этом вслух не говорилось, но мы понимали это прекрасно. За это Ельцин и снял его, кстати…»

«Вы, инициаторы импичмента, обрушили правительство Примакова! – нападал на коммунистов и их лидера Геннадия Зюганова руководитель проправительственной фракции НДР Владимир Рыжков. – Три месяца назад, Геннадий Андреевич, в вашем присутствии я сказал о том, что необходимо отказаться от этой процедуры, что она дестабилизирует обстановку и снесет правительство. Вы не прислушались. Сегодня нет правительства, Дума под угрозой роспуска, в стране вновь нарастает хаос и дестабилизация!»

Впрочем, прав Рыжков был лишь отчасти: политический хаос, безусловно, нарастал. Однако инициатором отставки Примакова был все-таки Ельцин, а не Дума. Как поясняет Рой Медведев, «хотя печать заявляла, что именно упрямство Думы спровоцировало Ельцина на отставку Примакова, эти утверждения неубедительны, и сам Ельцин их никогда не формулировал, даже среди близких ему людей». Он просто решил одним выстрелом убить двух зайцев: избавиться от вызывавшего его ревность Примакова и спутать карты тем, кто затеял лишить его власти.

«Освободите нас от него!»

Обстановка была нервной. Разговоры о том, что если импичмент получится, то «Думе конец», ходили уже две недели. «Эти слухи – попытка оказать психологическое давление на депутатов, парализовать нашу волю, чтобы мы махнули рукой и сказали: все равно ж бесперспективно!» – пыталась взбодрить коллег сторонница импичмента, депутат от партии «Яблоко» Елена Мизулина. Но некоторые, хорошо помнившие осень 1993 года, полагали, что «разгон», как тогда говорили, может быть и силовым, и признавались, что на всякий случай собрали чемоданы.

Обсуждая в зале заседаний деяния президента Ельцина, депутаты то и дело переходили на личности и начинали выяснять отношения между собой, ведь многие из них сами были участниками событий, о которых шла речь, причем находясь по разные стороны баррикад. «Дума не место для словесных дуэлей!» – пытался урезонить коллег спикер Геннадий Селезнёв.

Александр Котенков, полномочный представитель президента в Госдуме, уговаривая депутатов, просил потерпеть еще год – до плановых президентских выборов, которые должны были пройти в июне 2000 года. «Вы стоите перед выбором: либо вновь ввергнуть страну в политический кризис… либо все-таки в установленные Конституцией сроки путем законных всенародных выборов провести спокойно смену власти в нашем государстве!» – взывал он.

«Ельцин – это абсолютное зло!» – отвечал ему лидер КПРФ. «Неужели вы не слышите, как воет вся Россия, как вопиет и протягивает к нам руки: освободите нас от него, спасите наших детей!» – парировал аргументы президентской стороны депутат Станислав Говорухин. Документальный фильм этого режиссера «Час негодяев», посвященный событиям октября 1993-го, перед историческим голосованием был показан по думскому телевидению. «Страна не протянет еще целый год с такой слабеющей безавторитетной властью… Борис Николаевич, решайтесь, завтра может быть уже поздно!» – призывал президента к добровольной отставке депутат от группы «Российские регионы» Владимир Лысенко.

Цветные бюллетени

Голосовали 15 мая после 15:00 бумажными бюллетенями через урну. От использования привычной электронной системы для надежности решено было отказаться. Каждый депутат получил по пять разноцветных листочков – соответственно числу пунктов обвинения. Белый, розовый, желтоватый, голубоватый… Самый перспективный пункт, «чеченский», был на листке зеленовато-салатового цвета. За этот пункт планировала проголосовать наибольшая часть народных избранников.

Но уже утром ряды сторонников импичмента начали редеть. Председатель Счетной комиссии коммунист Игорь Братищев с тоской в голосе рассказал о письмах Иосифа Кобзона, Руслана Аушева и некоторых других депутатов: авторы просили считать их голоса голосами за импичмент, но сообщали, что лично приехать в этот день в Думу ну никак не смогут. Всерьез относиться к такой форме волеизъявления, конечно, было нельзя, и пять потенциальных голосов «за» в результате пропали.

Журналисты, работавшие в Думе, сразу отметили, что к столам для получения бюллетеней потянулось подозрительно мало народных избранников. Это был плохой знак для тех, кто еще надеялся «показать Ельцину». Поговаривали, что Кремль в последние дни резко активизировал работу с колеблющимися одномандатниками. С ними беседовал один на один сотрудник Администрации Президента, начальник отдела по взаимодействию с парламентом Александр Косопкин. Он был тонким психологом: считается, что именно Косопкин сыграл ключевую роль в том, чтобы убедить целый ряд активных депутатов отказаться от поддержки импичмента. Ходили слухи, что и представители крупного бизнеса подключились к работе с отдельными парламентариями, однако достоверных подтверждений эти предположения так и не нашли.

Известно лишь, что голосовать «против» депутатов не просили. Достаточно было просто не явиться в этот день в Думу. Или не брать бюллетени. Или взять, но не использовать. Или взять и сделать их недействительными…

Вечером депутаты собрались в зале, чтобы послушать доклад Счетной комиссии о результатах голосования. Впрочем, к этому времени все уже всё знали – начиная с журналистов, которым о провале затеи с импичментом сообщили дружественно настроенные члены Счетной комиссии по мобильным телефонам.

Итог затеи был неутешительным для ее инициаторов. Бюллетени взяли 348 депутатов – из 440 по списку. Значит, почти 100 человек сразу же отказались от участия в процедуре импичмента. В каждой из пяти урн было обнаружено от 330 до 333 бюллетеней. Следовательно, еще по 15–18 голосов народных избранников «потерялись»: разноцветные бумажки, судя по всему, кто-то просто унес домой – на память. 46 из общего числа бюллетеней были признаны недействительными: несколько десятков человек сделали вид, что не вполне владеют грамотой. Некоторые из них ставили по крестику и около слова «за», и около слова «против», а потом еще перечеркивали весь листок огромным крестом…

Больше всего голосов, как и ожидалось, набрал третий пункт обвинения – Чечня: 283 депутата проголосовали «за». Меньше всего голосов получил пятый пункт – геноцид, и это тоже было вполне прогнозируемо.

Вскоре депутаты утвердили и нового премьер-министра. На них подействовала ельцинская решимость идти до конца, уверен Борис Минаев, и в итоге, по его словам, «Сергей Степашин с первого захода стал премьером; ему не пришлось, как Сергею Кириенко или Виктору

Черномырдину, испытать болезненный стресс неудачного голосования». В дальнейшем вопрос об импичменте Ельцина не поднимался. А через 230 дней – 31 декабря 1999 года – первый президент России добровольно покинул Кремль.

Начиналась другая эпоха.

 

 

 

«Поставлена последняя точка»

Так называется глава из книги Евгения Примакова «Восемь месяцев плюс…». В этой главе рассказывается о его отставке с поста премьер-министра России

12 мая 1999 года я приехал к назначенному времени к президенту на очередной доклад, зашел в его кремлевский кабинет. Как всегда, приветливо поздоровались. Он предложил мне сесть на обычное в таком случае место – за большим столом, предназначенным для заседаний. Сам сел так же, как обычно, за торец стола рядом со мной.

Несколько насторожило, но не более того, его раздраженное обращение к пресс-секретарю: «Почему нет журналистов?» Когда в комнату зашли аккредитованные в Кремле представители телевизионных каналов и агентств, Ельцин спросил их: «Почему не задаете вопросы о правительстве?» На последовавшие сразу же вопросы он ответил: «Да, перемены будут». Посмотрев на меня, добавил: «И значительные».

Молнией в голове пронеслась мысль: есть решение уволить моих заместителей и таким образом вынудить меня уйти в отставку. Но действия разворачивались по другому сценарию. Как только вышли журналисты, президент сказал:

– Вы выполнили свою роль, теперь, очевидно, нужно будет вам уйти в отставку. Облегчите эту задачу, напишите заявление об уходе с указанием любой причины.

– Нет, я этого не сделаю. Облегчать никому ничего не хочу. У вас есть все конституционные полномочия подписать соответствующий указ. Но я хотел бы сказать, Борис Николаевич, что вы совершаете большую ошибку. Дело не во мне, а в кабинете, который работает хорошо: страна вышла из кризиса, порожденного решениями 17 августа [1998 года. – «Историк»], преодолена кульминационная точка спада в экономике, начался подъем, мы близки к договоренности с

Международным валютным фондом, люди верят в правительство и его политику. Вот так на ровном месте сменить кабинет – это ошибка.

Ельцин повторил просьбу написать заявление. А после моего вторичного отказа президент вызвал Волошина [Александр Волошин – руководитель Администрации Президента в 1999–2003 годах. – «Историк»], у которого, конечно, уже был заготовлен указ.

– Как у вас с транспортом? – вдруг спросил меня Борис Николаевич.

Ответил на столь неожиданный вопрос, что для меня это не проблема. Могу ездить и на такси.

Чувствовалось, что Ельцин переживал происходившее. Ему было явно не по себе. Сморщившись от боли, положил руку на левую часть груди. Сразу же в кабинет вошли врачи. Я хотел встать и уйти, но Борис Николаевич жестом меня удержал. После медицинской помощи он почувствовал себя явно легче, встал, сказал: «Давайте останемся друзьями» – и обнял меня…

«Я был против»

мая 2, 2019

Накануне думских слушаний по импичменту Борис Ельцин отправил в отставку правительство Евгения Примакова. Новым председателем правительства России был назначен Сергей Степашин. В интервью «Историку» он рассказал о событиях тех дней

То, что над Примаковым весной 1999 года сгущались тучи, было понятно многим: импичмент стал всего лишь поводом для его отставки. А вот кто придет ему на смену – догадаться об этом было не так уж просто. Ельцин умел запутать не только своих политических оппонентов, но и тех, кто считал себя его сторонником.

«Это было коллегиальное решение»

– Каким было ваше отношение к идее вынесения импичмента президенту Ельцину?

– Проблем в стране было много, совершенных ошибок тоже – причем связанных с деятельностью не только Ельцина, но и правительства в целом. Особенно много ошибок было совершено в начале 1990-х – я имею в виду прежде всего «дикую приватизацию». Но, несмотря на это, я, конечно, не был сторонником процедуры импичмента. Помню, этот вопрос мы обсуждали с лидером КПРФ Геннадием Андреевичем Зюгановым и я ему прямо сказал, что не поддерживаю идею. Причин было три. Во-первых, я знал, что импичмент как таковой просто не состоится. Даже если бы Дума проголосовала за отрешение Ельцина от должности, эту инициативу должен был еще поддержать Совет Федерации, а там были совершенно другие настроения. Да и вообще это достаточно длинная процедура.

– Нужен был еще и положительный отзыв высших судов.

– Конечно. И понятно было, что все это закончилось бы пшиком, никакой правовой перспективы эта идея не имела. Это первое.

Второе: можно по-разному было относиться к сути выдвинутых против Ельцина обвинений, но по одному пункту я был категорически не согласен. Речь идет о том, что Ельцин якобы развязал войну в Чечне. Я в конце 1994 года занимал пост директора Федеральной службы контрразведки (ФСК) и знаю ситуацию, наверное, лучше всех из ныне живущих. Помню, как Ельцин сомневался и по поводу военной кампании, и по поводу ввода войск в Чечню, и поэтому обвинять его лично в этой истории было бы, с моей точки зрения, неправильно, просто нечестно. Тем более что решение о вводе войск в Чечню принималось не единолично Ельциным, а всеми членами Совета безопасности России, среди которых на тот момент были и Примаков как директор Службы внешней разведки, и я сам как директор ФСК, и другие товарищи.

– Это решение было коллегиальным?

– Да, оно было коллегиальным. Мы голосовали. Мы все поднимали руку. Поэтому уж если отвечать, то всем вместе, а не одному Ельцину. Это второе.

Ну и третье. В 1999 году я как министр внутренних дел понимал, что последствия импичмента могут быть необратимыми. Мы могли бы раскачать лодку хуже, чем в 1993-м: тяжелейшее экономическое положение, нестабильная политическая система – и тут еще отрешение президента от должности. И это притом, что уже в первой половине 1999-го было ясно, что год станет переломным в политической истории нашей страны. Чувствовалось, что Ельцин скоро уйдет, ведь срок его полномочий истекал летом 2000-го. Что, собственно, и произошло. Так что какой смысл было затевать этот импичмент?

Кстати, когда меня назначали председателем правительства, депутаты меня спросили о моем отношении к импичменту, и я им ответил примерно то же, что вы сейчас слышите от меня. И за меня все равно проголосовали 307 человек. Это – конституционное большинство Государственной Думы. Так что, думаю, депутаты сами все прекрасно понимали.

«Надо было знать Примакова»

– Как вы считаете, чего добивались коммунисты и все те, кто голосовал за импичмент?

– Как мне видится, мотивов было три. Первый – это, конечно, действительно недовольство ситуацией. Она была тяжелейшая. Невыплаты зарплат, трагическое состояние армии, падение промышленного производства, последствия приватизации и колоссальное расслоение населения. Нищета, страшная нищета! Нам сейчас уже трудно осознать и представить, с чем столкнулись люди в 1990-е годы. Но это, что называется, объективные причины.

Второе – борьба за власть. А борьба за власть предусматривает разные методы и формы. В тот момент были политические силы, которые считали возможным через процедуру импичмента идти на выборы. А выборы в Госдуму, напомню, должны были состояться в конце того же, 1999 года.

Ну и третий мотив – субъективный. Многие Бориса Николаевича недолюбливали, особенно в КПРФ. И наверно, было за что…

– Надо отдать ему должное, он отвечал коммунистам тем же.

– Вы абсолютно правы, Ельцин отвечал им тем же.

– Скажите, как вы полагаете или даже, может быть, знаете, вели ли коммунисты переговоры с Примаковым?

– По поводу импичмента – точно нет. Сто процентов нет. С Евгением Максимовичем мы дружили, и очень близко. И мы с ним обсуждали эти вопросы. Он был премьер-министром, я – министром внутренних дел.

Примаков открыто высказался против импичмента. Другое дело, что коммунисты рассматривали его кандидатуру в качестве возможной на пост президента. Это очевидно: он был очень популярным человеком. Но надо было знать Примакова. Он был слишком чистоплотным и порядочным политиком, чтобы позволять себе кулуарные переговоры и интриги за спиной у того же Ельцина. К сожалению, Борис Николаевич этого так тогда и не понял. Ему-то шептали про Примакова бог знает что.

Кстати, меня о позиции Примакова Ельцин тоже спрашивал. И я ему вот так же, как сейчас вам, ответил, что нет, Евгений Максимович категорически против этой затеи. Аргументы у него были примерно такими же, как и у меня.

Истерика Березовского

– Почему, на ваш взгляд, Ельцин все-таки снял Примакова?

– И тут причин несколько. Хотя, если честно, я все же думаю, что не Борис Николаевич снимал Примакова. Это было коллективное решение. Как и в отношении меня, кстати, спустя три месяца. Коллективное решение людей, которые в тот момент, скажем мягко, помогали Ельцину управлять страной.

Скорее всего, первым мотивом для тех, кто подсказывал Ельцину по поводу Примакова, было то, что он якобы идет «не тем курсом». Хотя каким курсом мы все шли тогда – одному богу известно. Да и ему тоже, наверно, неизвестно. Но Ельцину нашептывали, что Примаков-де задавит экономические реформы. Впрочем, какие это были «экономические реформы» – мы-то с вами знаем.

Второе, и, как мне кажется, это главное. На одном из заседаний правительства мы обсуждали вопрос амнистии и тогдашний министр юстиции Павел Крашенинников назвал цифру – порядка 160 тыс. – осужденных по незначительным статьям, что вскоре должны были выйти на свободу по амнистии. Тут Евгений Максимович немного не сдержался: вот, говорит, 160 тыс. выпустим, чтобы освободить места для тех, кто замешан в экономических преступлениях, кто, по сути, разграбил нашу страну. Это был эмоциональный выплеск. И я помню, какая истерика была у Бориса Березовского и его тогдашних сотоварищей – тех, кто нажился в 1990-е годы. Конечно, они все побежали к Борису Николаевичу.

Ну и третья причина. Она в какой-то степени была связана со мной лично. В определенный момент Евгений Максимович попросил меня как министра внутренних дел предоставить ему список наших крупных коррупционеров – тех, на кого у нас была собрана оперативная информация. Список этот я ему передал лично, с грифом «Совершенно секретно», причем документ был написан от руки. Мы его даже не печатали – я опасался утечек. И все-таки утечка произошла: список попал в руки его фигурантов. Я не знаю, как это случилось. Но для окружения Ельцина это был еще один аргумент, президента стали накручивать: мол, премьер-министр готовит массовые репрессии в отношении бизнесменов.

Наконец, последнее. Я думаю, что Бориса Николаевича кто-то сумел убедить, что если придет к власти Примаков, то он не даст гарантий безопасности семье первого президента – пересажает едва ли не всех. Это был абсолютно неправильный подход. Примакова просто плохо знали те, кто тогда сидел в Кремле. Я уверен, никаких гонений на Ельцина и его окружение Евгений Максимович осуществлять бы не стал: для этого он был слишком порядочным человеком.

Других причин отставки Примакова я, честно говоря, не знаю. Может быть, что-то еще было, но об этом нужно спрашивать у тех, кто давал тогда Ельцину соответствующие советы.

«Не так сели!»

– Когда вас назначили 27 апреля 1999-го первым вице-премьером, понимали ли вы, что это уже ступенька к премьерской должности?

– Нет, я понимал только, что вот-вот должна произойти замена главы правительства. О том, что она произойдет, говорили еще с начала весны. В том числе и я это понимал. Все-таки я был министром внутренних дел – не последним человеком в стране – и видел, что Примакова готовят к отставке. Кстати, я ему говорил об этом, но он мне не поверил…

– Вы знали, что вас готовят ему на смену?

– Нет, я знал, что сменщиком Примакова хотят сделать Николая Аксёненко – тогда он занимал пост министра путей сообщения. За несколько дней до отставки Примакова мне было известно о таком сценарии. Собственно говоря, мое назначение первым вице-премьером 27 апреля было страховочным: вдруг кандидатура Аксёненко не пройдет утверждения в Госдуме, тогда вот вам, пожалуйста, Степашин. Но в последний момент ситуация была переиграна: Ельцина убедили, что Аксёненко не пройдет в Госдуме, что за него не проголосуют и, значит, придется Думу распускать. А это новый виток политической напряженности. Так я и оказался кандидатом в премьер-министры.

Кстати, Геннадий Селезнёв – тогдашний председатель Госдумы – прямо во время заседания сказал депутатам, что ему позвонили из Кремля и сообщили о том, что в Думу вносится кандидатура Аксёненко, но к этому моменту уже была внесена моя. «У президента семь пятниц на неделе», – прокомментировал Селезнёв…

– А как же знаменитая ельцинская фраза, которую все до сих пор вспоминают?..

– «Не так сели»?

«Не так сели! Степашин – первый вице-премьер! Сергей Вадимович, пересядьте!» – сказал Ельцин, прервав свое выступление, транслировавшееся чуть ли не в прямом эфире.

– Было такое. После чего меня посадили рядом с Примаковым…

– Это выглядело как сознательное унижение Примакова.

– Согласен. Таких сознательных унижений было и до этого много. Например, когда его обвиняли в том, что он едва ли не подсиживает Ельцина, и Примаков вынужден был делать специальное заявление, что не собирается идти в президенты. Ну, это манера поведения, к сожалению.

Но была и другая история. 9 мая 1999-го – уже после этого эпизода с «Сергей Вадимович, пересядьте!» – сразу после парада Победы я уехал в Министерство внутренних дел на Житной. Вдруг мне позвонили из приемной президента и попросили подъехать: «Сергей, тебя Ельцин приглашает в Мавзолей». Я очень удивился. Думаю: «Почему ж в Мавзолей-то?!» А там с задней стороны – не знаю, остался сейчас или нет, но тогда был – такой маленький буфет под Мавзолеем. Еще в советские годы члены Политбюро туда заходили погреться во время многочасовых демонстраций трудящихся: стопочку опрокинуть, чайку попить – холодно же стоять на трибуне.

Приезжаю, захожу: там Ельцин, еще кто-то, я уже и не помню, кто точно. Подъезжает Евгений Максимович. И Ельцин нам говорит: я, мол, знаю, что вы дружите, ну-ка, выпейте друг за друга! Ну, выпили мы друг за друга с Примаковым… Это было 9 мая. Через три дня его отправили в отставку, а я стал премьер-министром. Что Ельцин хотел этим сказать, можно только догадываться.

– А как вы узнали о том, что планы Ельцина относительно Аксёненко поменялись и премьером будете вы?

– То, что меня будут назначать премьер-министром, я понял, когда мне позвонил глава Администрации президента РФ Александр Волошин. У меня в тот момент шло совещание в МВД. Меня вызвали к Ельцину. Уже в приемной президента окончательно стало ясно, зачем вызывали. Когда я зашел туда, из кабинета Ельцина как раз выходил Евгений Максимович: «Ну, Сергей, я сказал Ельцину, что ты лучшая кандидатура в премьер-министры». И пошел. Я даже ничего не успел ему ответить. Так я оказался – правда, ненадолго – председателем правительства Российской Федерации.

«Однако Ельцин решил иначе»

– Предполагали ли вы, что вас вскоре тоже отправят в отставку?

– Безусловно. В то время только крайне самоуверенный человек мог предполагать, что вот он-то усидит в этом кресле.

Когда меня уже избрала Госдума, мы поехали в Сочи, в Бочаров Ручей, к Ельцину. Был очень тяжелый разговор. Кое-кого мне тогда засунули в кабинет министров вопреки моему желанию, в том числе и Михаила Касьянова. Я не хотел, чтобы тот был министром финансов. Я предлагал оставить Михаила Задорнова, и сначала Ельцин согласился. Но потом переиграл. В ходе этой встречи в Сочи президент мне неожиданно сказал: «Мы вас назначаем исполнять обязанности премьер-министра». Я говорю: «Борис Николаевич, не понял вас». Он в ответ спрашивает: «Что значит «не понял»?» Я объясняю, что уже не исполняю обязанности – я их исполнял, а теперь за меня проголосовали 307 депутатов, теперь я полноценный председатель правительства, а не и. о. Можно сказать, что это был первый звоночек…

– Потом были и другие?

– Разумеется. Интересно, что о своей будущей отставке как о деле решенном я узнал от людей, казалось бы, далеких от московской политической кухни. Я, наверно, впервые журналистам об этом рассказываю. Так вот, первым, кто мне сообщил о моей грядущей отставке (это было в конце июля или в начале августа, перед моей поездкой в Штаты), стал тогдашний премьер-министр Израиля Эхуд Барак. По окончании переговоров он мне вдруг предложил: «Пойдем пройдемся». Ну, Барак из спецслужб, и я из спецслужб, так что сразу все понял: видимо, есть у него какая-то секретная информация. Вот пошли по коридорчику, а все смотрят на нас: что это они ходят тут? И Барак мне спокойно говорит: мол, по нашим данным, в августе вас, Сергей, скорее всего, снимут.

И то же самое мне сказал несколько дней спустя, уже в Америке, Строуб Тэлботт – заместитель госсекретаря США, который тогда курировал отношения с Россией. Как только мы в аэропорту сели в автомобиль, он мне и сообщил: «Сергей, по нашим сведениям, вас скоро отправят в отставку». Так что я знал, что что-то готовится. Но все-таки отставка стала для меня неожиданностью: я думал, что по крайней мере месяца два-три еще потружусь. Однако Ельцин решил иначе.

Впрочем, мне грех стыдиться своей короткой премьерской планиды. Хотя бы потому, что на этом посту я сменил Примакова, а меня сменил Владимир Путин. В этом смысле я оказался в компании очень достойных людей.

 

Что почитать?

Медведев Р.А. Борис Ельцин. Народ и власть в конце XX века: из наблюдений историка. М., 2011

Примаков Е.М. Минное поле политики. М., 2019