Archives

Первый мировой конфликт

сентября 28, 2018

Николай I еще за несколько десятилетий до Восточной (Крымской) войны хорошо знал, что некогда могущественная Порта находится на грани распада. Он хотел предложить мировым державам заранее решить, что делать, когда наступит час икс, не понимая, что время благородных соглашений между монархами давно прошло, что каждая страна будет руководствоваться своими интересами.

Спор о ключах

– Кто ответственен непосредственно за начало войны? Кто ее развязал – Россия или ее противники?

– Можно уверенно говорить о том, что Российская империя эту огромную, практически «протомировую» войну не развязывала. Другое дело, что она переоценила свои возможности в этом регионе и недооценила возможности европейских держав. Как образно сказал замечательный советский историк Николай Троицкий, Россия думала, что легко справится с одним «больным человеком» (Турцией), а оказалась перед лицом «двух здоровяков», то есть Англии и Франции. Как раз последние, заметив, что Россия слишком амбициозна, нашли повод начать против нее войну, которая должна была помочь им решить их собственные проблемы. В целом же для Крымской войны, как и для многих других, не нужно искать некую единую, все объясняющую причину. Произошла аккумуляция факторов катастрофы, накопилась критическая масса – и грянул взрыв страшной силы.

Но мы говорим не о России вообще, а лично о Николае I. Скажем, его министр иностранных дел Карл Нессельроде, судя по источникам, прекрасно понимал ситуацию, но он был человеком, который абсолютно подчиняется воле государя, благодаря чему, собственно, и смог продержаться во главе русской внешней политики столь долго – с 1822 по 1856 год (считайте, при трех императорах).

Николай же был уверен, что за ним очень сильная страна, что у него полуторамиллионная армия, у него мощный флот. Однако экономическую ситуацию он оценил, очевидно, неверно. А главное, недооценил возможность совместного выступления против России Британии и Франции. Мы знаем, что Британия всячески усыпляла бдительность русского царя, давая понять, что она совершенно не заинтересована в этом конфликте, что Николай может идти на обострение отношений с Оттоманской империей, не опасаясь британского сопротивления. И одновременно вела такой разговор с турками: «Не соглашайтесь ни на что, упирайтесь – мы вас поддержим в решающий момент». Британия, таким образом, сыграла роль провокатора, не сомневающегося в своей мощи.

– Так называемый спор о ключах от храма Рождества Христова в Вифлееме, то есть на самом деле спор о покровительстве над святыми местами Палестины, стал лишь поводом к войне?

– Петербургский историк Олег Анисимов считает, что этот спор между Николаем I и Наполеоном III был не формальностью, как говорили в советское время, а подлинным детонатором Крымской войны. Ведь в конечном счете суть спора заключалась в том, что Франция может получить покровительство над католиками, жившими в Османской империи, только при условии, если Россия получит подобное же покровительство над православными. Но католиков там было совсем чуть-чуть, а православных, по разным подсчетам, от 7 млн до 12 млн человек.

Естественно, Османская империя выбрала меньшее из зол, с ее точки зрения. Ей было выгоднее стать на сторону Франции, иначе она рисковала получить иностранное государство в качестве законного представителя интересов значительной части своего населения. И речь шла не просто о «нацменьшинствах». Речь шла о «неверных», то есть в общем-то о людях второго сорта согласно официальной идеологии Порты, в которой религиозная составляющая была неотъемлемой. Это были болгары, сербы, другие южнославянские народы, которые именно по вышеназванной причине и мечтали о независимости. Вероятно, турки отдавали себе отчет, что такая уступка России может привести к политической дестабилизации, но французам при этом уступили, прежнее равновесие нарушили…

В ожидании распада империи

– Каковы были более глубинные причины войны?

– Если говорить о глубинных причинах, то, конечно, нужно вспомнить о «восточном вопросе». Детонатор без взрывчатки – ничто. «Восточным вопросом» мы называем комплекс проблем, связанных с Османской империей, а точнее, с тем болезненным мусульманско-христианским пограничьем, фронтиром, который сформировался в ходе создания самой этой империи. Ведь под ее властью оказались христианские народы, а когда в XIX веке началось движение за образование независимых национальных государств, то встал вопрос, что с этим процессом делать. К тому времени от Османской империи уже фактически отпал Египет, от ее власти освободилась Греция, практически освободилась Сербия, укрылась «за гранью дружеских штыков» Армения, на очереди были Болгария, Дунайские княжества и т. д.

Постепенный распад Оттоманской империи стал проблемой для всех европейских государств, которые вели между собой борьбу за лидерство в мировой политике. Безусловно, для Британии и России как победительниц в Наполеоновских войнах. Для Франции, которая стремилась вернуть себе статус великой державы. И для Австрии, которая была ближайшей соседкой этого огнеопасного региона и сама правила славянскими, в том числе и православными, народами.

К середине XIX столетия все обострилось, потому что и стремление к национальной независимости усилилось, и понимания, что делать с Османской империей, не добавилось.

– Каких последствий ждали от распада Османской империи?

– XIX век – это бешено ускорившийся темп экономического развития. Во всех странах Европы происходила смена традиционного общества обществом индустриальным, а индустриальное общество базируется на рынках сырья и сбыта. Было важно, кто будет контролировать прямую евразийскую дорогу на богатый Восток – на Ближний, на Средний, в Индию и дальше в Китай. Экономические интересы оформлялись как отдельная сфера внешней политики. К примеру, Британия с большим и откровенно захватническим интересом смотрела на Египет, в том числе как на поставщика хлопка. Это должно было составить конкуренцию Соединенным Штатам, которые в то время активно развивали свою хлопковую торговлю. Кроме того, контроль над Египтом обещал более дешевый и безопасный путь в Индию, чем тот, что огибал всю Африку.

Россия тогда – с одной стороны, ближайший сосед Османской империи, но с другой – не конкурент Британии в борьбе за рынки. Однако если бы под контролем Петербурга оказались огромные территории, ранее подвластные туркам, понятно, что это сулило бы британцам серьезные проблемы. А британский экспорт рос бешеными темпами (в два раза каждые 10 лет), экономика постоянно разогревалась, нельзя было допустить краха. В конечном счете все упирается в деньги, в благосостояние нации или ее отдельных представителей…

Ну и, разумеется, не будем сбрасывать со счетов соображения национального престижа. Не только в вопросе о том, кто и как поделит Османскую империю. Вот возьмем Францию. Там к власти пришел человек, который хотел стать вторым Наполеоном. Иными словами, Наполеон III стремился восстановить престиж страны, и одна из возможностей – месть России за поражение в Наполеоновских войнах. Потом появилась, кстати, гравюра Гюстава Доре, на которой французский солдат заталкивает в глотку Николаю I цифру 1812: дескать, хватит меня этим пугать, отбоялся.

«Жандарм Европы»

– Почему перестала эффективно работать Венская система международных отношений, которая несколько десятилетий обеспечивала стабильность Европы?

– Венская система как система «коллективной безопасности» была связана прежде всего с обеспечением внутреннего спокойствия империй. Призрак Французской революции поначалу действительно не давал покоя. Никому не хотелось появления нового Наполеона, который опять всколыхнет, подожжет весь континент и устроит массовые бойни на полях сражений – от Португалии до Москвы. Россия являлась одним из гарантов этой системы «коллективной безопасности».

Но время шло, и постепенно стало понятно, что государства сами могут справляться с подобными проблемами, а Российская империя по привычке считала себя покровительницей монархий, особенно применительно к Австрии и Пруссии. С одной стороны, русские помогли подавить восстание в Венгрии 1848–1849 годов, но с другой – Россия постоянно навязывала себя в качестве арбитра в отношениях между Пруссией и Австрией, которые тогда вели борьбу за господство в Центральной Европе. Причем Николай I делал это довольно жестко, даже угрожая, чем вызывал понятную неприязнь у «подопечных».

Известно, что Николай потом написал на портрете австрийского императора Франца Иосифа: «Неблагодарный!» Ведь русский царь спас Австрию от развала в 1849-м, всего за четыре года до Крымской войны. Он был уверен, что Австрия в благодарность за это будет как минимум держать благоприятный нейтралитет. Однако, как мы знаем, она держала нейтралитет, по сути, враждебный, выражавшийся в готовности в любой момент начать военные действия против России, и эта ее позиция во многом повлияла на исход Крымской войны. Благодарность Вены, ее молодого императора (он проживет долгую жизнь, и при его правлении Австро-Венгрия вступит в Первую мировую войну) заканчивалась там, где начиналось столкновение интересов империй, – на Балканах и вокруг них.

Одним словом, Россия как «жандарм Европы» постепенно теряла свои позиции, становилась в этом качестве ненужной, даже обременительной.

– Представление о России как «жандарме Европы» имело под собой основания?

– Я бы сказал, что каждое государство в определенной степени проводит политику силы и тогда понятие «жандарм» означает «блюститель законного порядка». Но почему-то, когда те или иные державы сталкиваются с подобной политикой кого-то еще, они словно забывают об этом и объявляют «жандарма» «носителем грубой невежественной силы».

Я напомню, что во время спора о святых местах Палестины первыми насилием стали угрожать французы. Летом 1852 года к Стамбулу подошел новейший линейный корабль Charlemagne («Карл Великий»), и под прицелом его 80 пушек, под угрозами французского посла двинуть флот из Тулона к берегам тогда турецкой Сирии османы вынуждены были пойти на заметные уступки Франции. Но когда силу стала демонстрировать Россия, введя войска в Дунайские княжества, это было подано как требующее наказания нарушение международного права. Такой подход, согласно которому есть две системы ценностей – «наша» и «неправильная», был в то время характерен, к сожалению, для всех ведущих европейских государств. Это в конце концов привело к Первой мировой войне, после которой, кстати, именно Англия и Франция дружно поделили Османскую империю, обойдясь без России и красивых слов о территориальной целостности.

«Опасный чужой»

– Какую роль во всем этом играла асинхронность общественного развития – то, что в Европе усиливались демократические и даже революционные настроения, а Россия оставалась самодержавной монархией на старинный лад?

– Действительно, наша эпоха, включая в нее и XIX век, отличается гигантской диспропорцией в развитии разных стран, разных регионов, разных частей света и т. д. Это не значит, что в России не усиливались демократические настроения, не шли какие-то модернизационные процессы, но они шли медленнее. И как один из результатов применительно к теме нашего разговора – это то, что у Российской империи и европейских государств возникли различия в дипломатических подходах.

В России, где сохранялось традиционное общество, по-прежнему исходили из того, что внешняя политика – это дело монархов и их взаимоотношений. В то же самое время в других странах, прежде всего таких как Британия и Франция, уже лежала в основе прагматическая точка зрения новых элит: «Мы заключаем те союзы, которые здесь и сейчас нам выгодны. Нас не интересуют какие-то глобальные догмы, связанные с династиями или с поддержанием религиозных традиций». И с чисто практической точки зрения это работало.

Британии, например, было выгодно получить Египет, поэтому она соответствующим образом выстраивала свою политику по отношению к Турции. Франции оказалось выгодным вступить в союз с Британией, что было совершенно невообразимо для России, потому что Франция в ее памяти все еще оставалась агрессором. Франция делала то, что в Петербурге представить себе не могли: как это, Англия и Франция – вековые противники – вдруг объединятся?

Но, кстати, есть мнение, что Наполеон III был готов променять спор о святых местах Палестины на официальное признание своего императорского статуса со стороны Николая I. Тот обращался к императору Франции со словами «мой дорогой друг» вместо «мой возлюбленный брат», как было принято по отношению к «законным», «от Бога» монархам. С новой, прагматической точки зрения пойти на такую этикетную уступку представлялось (да и сейчас многим представляется) пустяком. Но как раз на это согласиться русский царь и не мог: для него слово играло весьма значительную роль, имя Наполеона оставалось зловещим, писать «брат мой» означало одобрять воссоздание агрессивной империи. Однако заметим, что и Наполеон III, в свою очередь, не хотел терпеть «неуместного» обращения (хотя и объявил однажды, что «добрый друг» лучше фальшивого «брата»). Из таких линий напряжения и складывалась ситуация, превратившая в итоге русско-турецкий конфликт в общеевропейский.

Не следует забывать еще одну линию напряжения. Вступала в права эпоха массового печатного слова и телеграфа, который сейчас называют «викторианским интернетом». И поскольку никому не нравилось, что Россия по-прежнему претендует на эксклюзивный статус победительницы Наполеона и опоры уходящего в прошлое консервативного порядка, против нее действительно развернулось то, что сегодня мы бы назвали «информационной войной». Война эта выросла из недовольства, но она же его и постоянно подогревала: Россию показывали жестоким захватчиком, любые ее политические действия интерпретировали как поступь большого медведя, который хочет сожрать все вокруг. После европейских революций 1848–1849 годов и демократизации политики предварительно разогретое общественное мнение начало оказывать конкретное влияние на решение международных вопросов.

– В какой момент Россия оказалась в восприятии европейских стран «чужой», и даже не просто «чужой», а «опасной»? И что на это повлияло – сохранение крепостного права, отсутствие конституции или что-то еще?

– Вы подняли очень интересную проблему – проблему отчуждения России от Запада, которое зародилось в эпоху международных конгрессов начала 1820-х годов. Хотя еще в 1827–1829 годах Англия, Россия и Франция вместе не дали туркам задушить борьбу греков за свободу и в конце концов вынудили Османскую империю признать греческое независимое государство. А потом начался экономический и культурный разрыв, и постепенно Россия становилась все более и более чужой Европе. Очень значительную роль сыграло в этом процессе Польское восстание 1830–1831 годов. «Польский вопрос» стал особенно важной темой во Франции, которая на этом фоне постаралась снять с себя клеймо главного европейского агрессора.

Институциональная разница, о которой вы говорите, тоже проявилась именно в это время. Заметьте, что после Великих реформ мы уже такого резкого отчуждения не видим. А пока все это вместе, включая религиозные различия, создавало ощущение России как вообще иной страны – не очень-то и европейской.

Даже не зная толком русских, им приписывали самые разнообразные пороки, чтобы оттенить себя на этом фоне. Тем более что русским языком в Европе тогда мало кто владел – и информацию монополизировали в основном недоброжелательные посредники. То, что потом оказалось русским вкладом в европейскую или, если угодно, в европоцентричную культуру, – это все дело следующих десятилетий. А пока в массовом восприятии европейцев появлялась замкнутая, самодовольная и самодостаточная страна, считающая себя почему-то идущей во главе прогресса.

«Польши хватает выше головы»

– Под европейскими представлениями о том, что Россия якобы планирует территориальную экспансию на турецкие земли, были какие-то реальные основания?

– Здесь могут быть разные мнения, потому что непонятно, как интерпретировать источники. Но, например, Николай I говорил, что ему гораздо более удобна слабая Османская империя рядом, чем воюющие между собой ее куски. Ему же принадлежат знаменитые слова, сказанные в самый канун Крымской войны: мол, зачем мне Турция – мне Польши хватает выше головы.

Другое дело, что в Европе действительно было устойчивое представление, которое информационная война с охотой пестовала: дескать, Российская империя постоянно расширяется и захватывает все вокруг – все, что плохо лежит. Популярности этой конспирологической, по сути, теории добавило подложное «Завещание Петра Великого», которое сфальсифицировали во французских дипломатических кругах в эпоху Наполеона, – якобы первый русский император завещал своим наследникам завоевать мировое господство.

На самом деле расширение России шло постоянно – начиная с правления Ивана Грозного. То же самое было с другими империями (и с не империей США), но на это сходство мало обращали внимания. Только Россия преподносилась как колосс, который все время растет. Казалось, что его рост никогда не закончится. И это очень хорошо действовало с точки зрения пропаганды.

– У России были планы получить полный контроль над проливами Босфор и Дарданеллы?

– Не полный, но совместный с Оттоманской империей, как уже было до этого. С 1833 по 1841 год Россия обладала исключительным правом прохода ее военных кораблей через проливы и даже правом требовать от Турции  закрывать их для любых других иностранных судов, но в 1841-м она эти права потеряла. Действительно, для нее было очень важно их вернуть.

Со стратегической точки зрения такое стремление понятно: это прежде всего превращение Черного моря во внутреннее, это защищенный флот, защищенные южные берега и торговые пути. В то время начала заметно расти хлебная торговля России, в основном через южные порты, а стало быть, через Босфор и Дарданеллы. Кстати, придуманная в середине XIX века пицца «Маргарита» делалась из муки русской пшеницы, доставлявшейся в Неаполь морским путем через проливы.

А еще это гарантированный выход в Средиземное море – с древних времен проводник межцивилизационных контактов, пространство не столько разделяющее, сколько соединяющее континенты, нации, культуры. Россия во многом из-за своего геостратегического положения не участвовала в процессе великой колонизации (точнее, до тех пор, пока не получила выхода к морям), занималась Сибирью, тогда как европейцы делили богатейшие страны Америки, Африки, Азии. Но именно через черноморские проливы пошел русский экспорт на Балканы, в Южную Европу и в определенной степени в Северную Африку. Никто, конечно, еще не предполагал, что вскоре будет построен Суэцкий канал, но только представьте, какую значимость Босфор и Дарданеллы приобретали в этой перспективе.

Война не за Крым

– Мы называем войну Крымской лишь потому, что в Крыму развернулись ее самые драматические события, или же полуостров в этой войне имел самостоятельное геостратегическое значение?

– Совершенно очевидно, что это не была война за Крым. Тем не менее Севастополь – это важнейшая стратегическая база в этом регионе. Для России борьба за Севастополь – это борьба за право иметь флот и контролировать свое южное стратегическое направление.

И это же – крайняя точка, только северная, всей средиземноморской «ойкумены». Крым давно считался важной окраиной этого обитаемого мира. Это очень удобное место, да еще с таким идеальным портом, как Севастополь. Зацепиться за эту границу, контролировать этот «портал» – программа максимум, не дать такой возможности геостратегическому противнику – программа минимум.

– Риск утраты Крыма по итогам войны существовал?

– Нет, я думаю, что его не было, потому что все, в том числе противники России, уже вели борьбу на истощение. Война вызвала политический кризис в Англии, стала причиной очень тяжелой ситуации во Франции, сардинская армия практически полностью вымерла, Турция потеряла Карс и терпела жуткие поражения на Кавказе. Вопрос стоял о том, кто первым прекратит войну, и диктовать такие радикальные условия, как отказ от Крыма, никто уже позволить себе не мог.

К тому же Крым сам по себе не был целью – целью было геополитическое ослабление России, чего союзники добились, лишив ее, как вы помните, флота на Черном море. Но территорий Россию фактически не лишали. Никто бы не стал отдавать Крым Оттоманской империи: попытка отторгнуть его от России могла оказаться новым импульсом для продолжения войны. И еще неизвестно, чем бы все это кончилось и когда. Недаром же митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов) говорил вступившему на престол после смерти отца Александру II: «Не победили России враги: ты победил вражду».

– Насколько Крымская война изменила самоощущение России?

– Если Европа привыкала к ощущению отчужденности России, то Россия начала осознавать удивительное сочетание своей самобытности и при этом сопряженности с Европой. В государственной мысли укоренялось представление, что Российская империя вправе выбирать союзников и менять их исходя из сложившихся государственных и национальных интересов, а не в качестве дани традиции. Этой практики придерживались европейские страны, и нужно было не стремиться доминировать, но находить и развивать общие с ними интересы. Ведь та же «неблагодарная» Австрия, по сути, поплатилась за свою позицию в Крымской войне: сначала ее разгромили французы, потом пруссаки, и в результате она стала быстро терять свое былое влияние. Россия начала осознавать свои интересы в современном смысле, без монархического романтизма, и действовала в союзе то с Пруссией, то с Францией, ориентируясь на то, что ей выгодно. Это было принципиальным новшеством, это было вступлением в мир индустриального общества.

 

Захват Крыма не был целью противников России – им нужно было ее геополитическое ослабление

 

Никто бы не стал отдавать Крым Оттоманской империи: попытка отторгнуть его от России могла оказаться новым импульсом для продолжения войны

Битва в Крыму

сентября 28, 2018

Пытаясь оказать давление на Турцию, 14 июня 1853 года император Николай I издал манифест о введении русских войск в Дунайские княжества – Молдавию и Валахию. К 3 июля они достигли Бухареста, где их торжественно встречали как избавителей от османского ига. Вскоре последовала реакция Англии и Франции: они ввели свои эскадры в Мраморное море. Все это привело не к урегулированию конфликта, как рассчитывали русские дипломаты, а к тому, что Османская империя, убедившись в поддержке европейских держав, 4 (16) октября 1853 года объявила войну России. Началась война, которая в европейских источниках получила название Восточной, а в российской историографии – Крымской.

Первый этап военной кампании складывался весьма удачно для России. Турки потерпели ряд серьезных поражений. Самое крупное из них произошло 18 ноября 1853 года, когда эскадра под командованием вице-адмирала Павла Нахимова уничтожила турецкий флот в Синопской бухте. В этом последнем крупном сражении в мировой истории парусного флота русская эскадра последовательно потопила, взорвала и сожгла 13 из 14 боевых единиц противника. Чтобы спасти Османскую империю от окончательного поражения и не допустить доминирования России в регионе, в конце декабря 1853 года Англия и Франция направили свои эскадры из Мраморного моря в Черное. В ответ Россия отозвала послов из Лондона и Парижа.

15–16 марта 1854 года королева Виктория и император Наполеон III объявили войну России. Попытка склонить против Российской империи другие европейские страны окончилась неудачей: в войну вступила только Сардиния, а Австрия заняла позицию вооруженного нейтралитета (австрийские войска сконцентрировались на границе с Сербией, угрожая России выступлением на стороне коалиции).

Англо-французские эскадры вошли в Балтийское море, где блокировали военно-морские базы в Кронштадте и Свеаборге. В Белом море союзники подвергли бомбардировкам Соловецкий монастырь. На Дальнем Востоке англичанам и французам удалось высадить десант на Никольской сопке в районе города-порта Петропавловска (ныне Петропавловск-Камчатский) и нанести значительные повреждения береговым укреплениям, но решительного успеха они так и не достигли: десант был разбит, а морские нападения отражены.

Однако основную ставку союзное командование сделало на высадку десанта в Крыму. Командующий французской восточной армией маршал Жак Леруа де Сент-Арно местом десантирования выбрал берег у Евпатории. В этот мирный провинциальный город войска союзников вошли 2 сентября 1854 года. Согласно плану, разработанному главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами в Крыму Александром Меншиковым, правнуком петровского фаворита, русская армия фактически отказалась от атаки противника во время его высадки на берег в расчете дать бой на укрепленных альминских позициях. Уже через несколько дней 62-тысячная союзная армия двинулась на Севастополь. 8 сентября произошло сражение на реке Альме, в ходе которого русские войска потерпели поражение от почти вдвое превосходящих их сил противника. Путь на Севастополь с суши был открыт.

Чтобы предотвратить нападение на город с моря, 11 сентября русское командование приняло решение затопить на Севастопольском рейде семь боевых кораблей. Их корпуса должны были закрыть вход в бухту для вражеской эскадры. Предварительно с судов сняли орудия: их установили на береговых укреплениях.

Началась героическая оборона Севастополя, которая продолжалась 349 дней. 5 октября 1854 года состоялась первая мощная бомбардировка города: на Севастополь было обрушено около 9 тыс. снарядов. В этот день погиб вице-адмирал Владимир Корнилов. По приказу Меншикова предпринимались попытки деблокировать город, однако они окончились неудачей. Так, 13 октября русская армия атаковала позиции союзников под Балаклавой. Войскам коалиции был нанесен серьезный урон: в ходе этого боя почти половину своего состава потеряла легкая кавалерийская бригада под командованием генерала лорда Кардигана, в которой служили представители лучших аристократических домов Британской империи. Тем не менее разгромить английский лагерь и прекратить снабжение английских войск не удалось.

Вскоре русская армия вновь попыталась переломить ситуацию: 24 октября Меншиков повел солдат на позиции неприятеля восточнее Севастополя, под Инкерманом. В случае успешного исхода это сражение могло поставить точку в осаде города. Русские войска превосходили силы англичан в четыре раза и были успешны на начальных этапах боя, однако на помощь англичанам подошли французские резервы. Усугубило ситуацию и то, что на вооружении русской пехоты были гладкоствольные ружья, которые к середине XIX века уже устарели и существенно проигрывали нарезному оружию союзников по дальности стрельбы. Таким образом, русские стрелки оказывались уязвимыми задолго до того, как их собственные пули начинали достигать неприятеля. В итоге в сражении под Инкерманом погибло и пропало без вести более 5 тыс. русских солдат и офицеров. Меншиков потерпел поражение.

Не стоит полагать, что война давалась легко противникам России. 2 ноября 1854 года у берегов Крыма разразился чудовищный шторм, уничтоживший свыше 53 кораблей коалиции, в том числе и те, на которых были привезены припасы и зимнее обмундирование для армий. А в конце ноября – начале декабря ударили необычные для полуострова морозы.

Но гораздо острее проблема с продовольствием и боеприпасами стояла перед русскими войсками. Петербург долгое время считал европейский десант в Крыму отвлекающим маневром, и поэтому основные силы русской армии оставались у балтийского побережья. Подкрепление же, отправляемое на полуостров, было явно недостаточным. Кроме того, российская промышленность не справлялась с задачами, которые поставила перед ней новая война. Сказывалось также отсутствие хорошего дорожного сообщения с Крымом. В итоге русские войска на полуострове испытывали жесточайший дефицит всех без исключения ресурсов. Их нехватку не мог компенсировать неслыханный героизм матросов, солдат и офицеров.

12 мая 1855 года англо-французский флот занял Керчь, гарнизон которой вынужден был отступить по направлению к Феодосии. Все это время противник регулярно бомбардировал Севастополь с суши и с моря. В ходе бомбардировки 22–24 мая и начавшегося вслед за ней штурма союзникам удалось овладеть Селенгинским и Волынским редутами, а также Камчатским люнетом, что позволило им выйти к Малахову кургану – господствующей высоте города. 4 августа русская армия предприняла еще одну попытку снять блокаду Севастополя в сражении на реке Черной, но снова потерпела поражение.

24 августа союзники начали новую, самую мощную за все время осады бомбардировку города, продолжавшуюся в течение трех дней. Ежедневные потери гарнизона составляли 2–3 тыс. человек. 27 августа коалиционная армия после упорных боев взяла штурмом Малахов курган. На следующий день оставшиеся в живых защитники покинули Южную сторону Севастополя, которую уже невозможно было удерживать. Оборонительные сооружения и весь город превратились в руины, не подлежавшие восстановлению. Затопив последние боевые суда и совершив поджог укреплений, гарнизон оставил колыбель Черноморского флота России. Союзники решились войти в Севастополь лишь 30 августа, опасаясь, что он заминирован.

Падение Севастополя, пришедшееся на первые месяцы правления императора Александра II, стало настоящим ударом для многих. В российском обществе уже давно звучали призывы к скорейшему завершению войны. 18 марта 1856 года в Париже на крайне невыгодных для России условиях был подписан мирный договор. Самым болезненным его пунктом стал запрет иметь на Черном море военно-морской флот и крепости. Русская дипломатия смогла добиться снятия этого запрета только спустя полтора десятилетия.

Не все были согласны с таким исходом войны, однако император пошел на поводу у пацифистов. Выдающийся русский историк Сергей Соловьев, называвший Парижский договор «постыдным миром», писал, что повсюду «раздавались одни возгласы: «Мир, мир во что бы то ни стало!»». Однако, по его мнению, «при восшествии Александра II на престол внешние дела были вовсе не в таком отчаянном положении, чтоб энергическому государю нельзя было выйти из войны с сохранением достоинства и существенных выгод». Соловьев отмечал, что «война была тяжка для союзников, они жаждали ее прекращения, и решительный тон русского государя, намерение продолжать войну до честного мира непременно заставили бы их попятиться назад». Но как бы то ни было, мир был заключен.

Полуостров, на котором на протяжении долгого времени шли боевые действия, не скоро оправился от полученных ран. Полноценное же восстановление Севастополя и вовсе началось лишь после 1871 года, когда в город русской славы смог вернуться Черноморский флот.

Защитник Севастополя

сентября 28, 2018

Флотоводческое искусство Нахимова восхищало современников, но все-таки ярче всего его характер проявился в дни обороны Севастополя, когда моряку пришлось сражаться на суше. Герой скромный и неустрашимый, много месяцев защищавший город Черноморского флота, он отдал жизнь за други своя…

Единственное дело

Выдающийся флотоводец родился в 1802 году, как это часто бывало в России, вдали от морей и океанов, в Смоленской губернии. Его отец Степан Михайлович Нахимов был небогатым дворянином, потомственным военным, дослужившимся до чина секунд-майора. Сына он не без треволнений зачислил в Морской кадетский корпус. В этом славном учебном заведении будущий адмирал (далеко не самый родовитый и состоятельный гардемарин) сразу же ярко проявил себя.

Старательный, терпеливый, не по годам смышленый, он быстро получил практику – назначение на бриг «Феникс», отправлявшийся в плавание по Балтийскому морю, к берегам Швеции и Дании. Двенадцать гардемаринов провели пять месяцев в море вместе с опытными моряками. Рядом с Нахимовым тогда постигал азы морской науки и другой воспитанник корпуса – Владимир Даль, будущий автор «Толкового словаря живого великорусского языка». Рвение Нахимова было заметно каждому.

Академик Евгений Тарле так сформулировал главную черту его характера: «Морская служба была для Нахимова не важнейшим делом жизни, каким она была, например, для его учителя Лазарева или для его товарищей Корнилова и Истомина, а единственным делом, иначе говоря: никакой жизни, помимо морской службы, он не знал и знать не хотел и просто отказывался признавать для себя возможность существования не на военном корабле или не в военном порту. За недосугом и за слишком большой поглощенностью морскими интересами он забыл влюбиться, забыл жениться. Он был фанатиком морского дела, по единодушным отзывам очевидцев и наблюдателей». Это был воин, целиком посвятивший себя ратному служению, отдавший военному флоту все силы, без остатка. Увы, фортуна нечасто улыбалась ему: подобно великому Суворову, Нахимов надолго задержался в нижних чинах. Виной тому, конечно, не только стечение обстоятельств, но и бедность, отсутствие влиятельных знакомых. Только в годы больших войн можно быстро выдвинуться без протекций… Зато русского матроса Нахимов знал и понимал как никто.

Герой Наварина

Такого прилежного мичмана флот не видывал: Нахимов всюду стремился быть первым. И вскоре он стал любимцем талантливого флотоводца, будущего адмирала, а в те годы капитана 2-го ранга Михаила Лазарева. Университетом Нахимова стало трехлетнее плавание к берегам Русской Америки на фрегате «Крейсер» под командованием Лазарева. В 1826 году Лазарев перевел Нахимова на корабль «Азов» – там-то и началось испытание огнем и водой…

На «Азове» Нахимов сражался в Наваринском бою 1827-го. Это морское сражение многим знакомо по картине Ивана Айвазовского: художник, разумеется, изобразил и 74-пушечный «Азов», которым командовал Лазарев. Лазаревский корабль сыграл в том бою решающую роль, а Нахимов проявил удивительную для молодого офицера выдержку. Больше часа «Азов» противостоял шести турецким кораблям. Нахимов командовал батареей, вел огонь прицельно, экономно. За просто так орденами Святого Георгия не награждали, особенно на флоте. А Нахимов получил Георгия IV степени.

О событиях того дня писал генерал Евгений Богданович, всю жизнь собиравший свидетельства о Наваринском сражении: «»Азов» находился в сие время между батареями Наваринской крепости и батареями острова Сфактерия, с которых тотчас направлен был перекрестный огонь против адмиральского корабля и мало-помалу против прочих кораблей, по мере приближения их ко входу. Невзирая на сей сильный огонь и на огонь с тройной линии судов, составлявших правый фланг турецкого флота, «Азов» продолжал свой путь, не сделав ни одного пушечного выстрела, и стал на якорь на месте, для него назначенном; «Гангут», «Иезекииль», «Александр Невский» и четыре шедшие за ними фрегата совершили таковое же движение и, осыпаемые ядрами, стали в предписываемую им позицию». А сам Нахимов так рассказывал о сражении: «Казалось, весь ад разверзся перед нами! Не было места, куда бы ни сыпались книппели, ядра и картечь. И ежели бы турки не били нас очень много по рангоуту, а били все в корпус, то я смело уверен, что у нас не осталось бы и половины команды. Надо было драться истинно с особенным мужеством, чтобы выдержать весь этот огонь и разбить противников, стоящих вдоль правого нашего борта (в чем нам отдают справедливость наши союзники)».

Обыкновенный подвиг в духе русского флота тех лет: такие, как Нахимов, и помыслить не могли о поражении, об отступлении, тем более о капитуляции. К тому времени уже вполне сложился служебный стиль Нахимова, основанный на трудолюбии и умении воздействовать на матросов, которые смотрели на командира с искренним уважением. Русский матрос если уж кого полюбит – то навсегда. Да можно ли было не любить офицера, который говорил и думал так: «Пора нам перестать считать себя помещиками, а матросов крепостными людьми. Матрос есть главный двигатель на военном корабле, а мы только пружины, которые на него действуют. Матрос управляет парусами, он же наводит орудие на неприятеля; матрос бросится на абордаж, ежели понадобится; все сделает матрос, ежели мы, начальники, не будем эгоистами, ежели не будем смотреть на службу как на средство для удовлетворения своего честолюбия, а на подчиненных как на ступени для собственного возвышения. Вот кого нам нужно возвышать, учить, возбуждать в них смелость, геройство, ежели мы не себялюбцы, а действительные слуги отечества». Нахимов ненавидел галломанию, как и всяческое преклонение перед Западом, не терпел и нередкого в офицерской среде снобизма по отношению к русскому простонародью.

Сослуживец будущего адмирала Александр Рыкачев вспоминал: «В Наваринском сражении он получил за храбрость чин капитан-лейтенанта. Во время сражения мы все любовались «Азовом» и его отчетистыми маневрами, когда он подходил к неприятелю на пистолетный выстрел. Вскоре после сражения я видел Нахимова командиром призового корвета «Наварин», вооруженного им в Мальте со всевозможною морскою роскошью и щегольством, на удивление англичан, знатоков морского дела. В глазах наших, тогда его сослуживцев в Средиземном море, он был труженик неутомимый. Я твердо помню общий тогда голос, что Павел Степанович служит 24 часа в сутки. Никогда товарищи не упрекали его в желании выслужиться тем, а веровали в его призвание и преданность самому делу. Подчиненные его всегда видели, что он работает более их, а потому исполняли тяжелую службу без ропота и с уверенностью, что все, что следует им или в чем можно сделать облегчение, командиром не будет забыто».

Слава Синопа

Нахимов участвовал и в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, служил безупречно, поражений не знал. А в 1845-м (в не столь уж молодом возрасте) стал контр-адмиралом. Высокий вице-адмиральский чин он получил 50-летним, в 1852 году, и наконец сумел испытать себя в роли командующего в больших морских сражениях.

Трагическая для России Крымская война началась для Нахимова с блистательной морской победы. Синоп! Это сражение стало последним в истории крупным столкновением парусных флотов. Нахимов командовал эскадрой. Его корабли крейсировали у турецких берегов, и о начале войны с Османской империей он узнал в походе. От разведки поступили данные, что турки готовят десант для высадки в Поти, на российском кавказском побережье. Нахимов действовал стремительно. Узнав, что в Синопской бухте ждет на море погоды турецкий флот, он поспешил туда. Подойдя к Синопу, русские моряки обнаружили в бухте эскадру из семи фрегатов, трех корветов, двух пароходов и двух вооруженных транспортных судов, расположившуюся под прикрытием шести береговых батарей. Нахимов запер турецкий флот в Синопе. Но сил для решительного сражения не хватало… На помощь шла эскадра контр-адмирала Федора Новосильского.

Сражение состоялось 18 ноября 1853 года. Моросил дождь. Нахимов умело расположил свои суда таким образом, что турецкая эскадра оказалась блокированной. Из береговых орудий лишь немногие могли вести огонь по русским кораблям. Кроме того, русские моряки впервые применили в боевых условиях бомбические орудия, губительные для деревянных судов того времени. После трех часов сражения почти все турецкие корабли были выведены из строя, а береговые батареи подавлены. Среди попавших в плен турок оказался и сам вице-адмирал Осман-паша. Это было настоящее истребление вражеской эскадры. Лишь одному кораблю неприятеля – фрегату «Таиф» – удалось ретироваться. Турки потеряли более 3 тыс. человек убитыми и ранеными, русские потери – 37 павших и 233 раненых матросов и офицеров.

В Европе разгром османского флота истолковали чуть ли не как военное преступление русских моряков. В ход пошла откровенная клевета о добивании раненых турецких матросов… В британской прессе сражение называли «Синопской резней» (Massacre of Sinope). Пропагандистская волна должна была подготовить английское общественное мнение к войне против России.

Император Николай I, не щедрый на похвалы, назвал Синопское сражение «украшением летописи русского флота». Особое удовлетворение ему доставила гибель фрегата «Фазли Аллах», ведь это был бывший русский корабль «Рафаил», сдавшийся османам без боя в 1829 году. Минуя III степень, Нахимов получил за эту победу Георгия II степени.

Впрочем, в «утонченных» кругах его по-прежнему считали солдафоном, форменным «боцманом». Морской министр Александр Меншиков шутил: «Ему бы канаты смолить, а не адмиралом быть». И все-таки после Синопа Нахимова догнала слава, к которой он относился не без иронии. Когда один стихотворец прислал ему восторженную оду о разгроме турецкого флота, Нахимов пожал плечами: «Лучше бы он прислал пару сотен ведер капусты для моих матросов».

Хозяин Севастополя

Увы, очень скоро после великой победы пришлось, сдерживая слезы, топить свой собственный флот, чтобы преградить врагу путь на Севастопольский рейд. Северная бухта так и осталась неприступной, но армия не сумела помешать вражескому десанту занять позиции для атаки Севастополя с суши.

О причинах трагедии можно рассуждать бесконечно. Сказалось техническое отставание России: наши управленцы проспали промышленную революцию. Русские превосходили в военной выучке и англичан, и французов, вступивших в войну, но нарезное оружие оказалось грозной силой – как и паровые корабли. Британские интересы совпали с османскими, добавим сюда реваншистский дух императора Франции Наполеона III, который питал к русскому царю еще и личную ненависть.

В сентябре 1854 года началась высадка многочисленного (более 60 тыс. солдат и офицеров) десанта в Евпатории. Англичане, французы, турки… Вскоре состоялась первая бомбардировка Севастополя. 5 октября погиб вице-адмирал Владимир Корнилов – первый организатор обороны города. В начале лета 1855-го противник вплотную приблизился к Малахову кургану: казалось, вот-вот он овладеет Севастополем, а то и «загонит московитов вглубь лесов». Девять месяцев Нахимов твердой рукой командовал обороной города, в том числе более месяца – в самых отчаянных условиях. И это была не пассивная оборона. Постоянные вылазки наносили значительный урон врагу.

Еще в марте 1855 года Нахимова произвели в адмиралы. Только флота у него не было, его флотом отныне был весь Севастополь. Когда французам удалось закрепиться на восточном склоне Малахова кургана, только решительность Нахимова и мужество солдат и матросов спасли положение. «В штыки!» – скомандовал адмирал, и горстка чудо-богатырей по-суворовски отразила наступление. Этот кровавый бой произошел 18 июня 1855 года. За новый подвиг Нахимова – человека небогатого – наградили «арендой», то есть значительной прибавкой к жалованью. «Лучше бы бомб прислали», – пожал плечами адмирал.

Планы эвакуации из Севастополя он резко отвергал. Нахимов поклялся сражаться здесь до последней капли крови – вместе с преданными матросами и офицерами. Во всех горячих севастопольских делах адмирал мог опереться на крепкое плечо полковника князя Виктора Васильчикова, о котором говорил: «Без него несдобровать Севастополю». Князь так оценивал героическое поведение Нахимова: «Не подлежит сомнению, что Павел Степанович пережить падения Севастополя не желал. Оставшись один из числа сподвижников прежних доблестей флота, он искал смерти и в последнее время стал более, чем когда-либо, выставлять себя на банкетах, на вышках бастионов, привлекая внимание французских и английских стрелков многочисленной своей свитой и блеском эполет…» В те дни он единственный в Севастополе носил золотые эполеты. Остальные побаивались стрелков…

К смерти Нахимов относился насмешливо, не позволял себе малейшего проявления трусости. И конечно, демонстрировал это перед воинством, ободряя матросов. Он бросал их на огонь, на штыки, а они называли его отцом-благодетелем. Видели, что и сам Нахимов не щадил живота своего, не берегся. Сохранились такие воспоминания: «Если кто-либо из моряков, утомленный тревожной жизнью на бастионах, заболев и выбившись из сил, просился хоть на время на отдых, Нахимов осыпал его упреками: «Как-с! Вы хотите-с уйти с вашего поста? Вы должны умирать здесь, вы часовой-с, вам смены нет-с и не будет! Мы все здесь умрем; помните, что вы черноморский моряк-с и что вы защищаете родной ваш город! Мы неприятелю отдадим одни наши трупы и развалины, нам отсюда уходить нельзя-с! Я уже выбрал себе могилу, моя могила уже готова-с! Я лягу подле моего начальника Михаила Петровича Лазарева, а Корнилов и Истомин уже там лежат: они свой долг исполнили, надо и нам его исполнить!»» Когда начальник одного из бастионов доложил адмиралу, что англичане заложили батарею, которая будет поражать укрепления в тыл, Нахимов отвечал: «Ну, что ж такое! Не беспокойтесь, мы все здесь останемся!»

Его называли хозяином Севастополя. Очередной день обороны, 28 июня 1855 года, начинался для него обыденно – с объезда укреплений. «Так нужно, друг мой, ведь на все воля Бога! Что бы мы тут ни делали, за что бы ни прятались, чем бы ни укрывались, мы этим показали бы только слабость характера. Чистый душой и благородный человек будет всегда ожидать смерти спокойно и весело, а трус боится смерти, как трус», – говорил Нахимов своему адъютанту.

Он снова был на Малаховом кургане. Встав чуть ли не в полный рост, принялся в подзорную трубу осматривать французские позиции. Первая пуля пролетела возле локтя. «Они сегодня довольно метко стреляют», – усмехнулся адмирал. Это были его последние слова. Вторая пуля пробила голову, вышла у затылка. Врачи сражались за его жизнь, но тщетно. Утром 30 июня 1855 года герой Севастополя скончался. Матросы толпились вокруг гроба целые сутки, целуя руки мертвеца, сменяя друг друга. Каждый простился с адмиралом.

Похороны Нахимова стали настоящей рыцарской тризной. Защитники Севастополя шли за гробом, не боясь обстрелов. Но французская и английская картечь умолкла! Даже на вражеских кораблях приспустили флаги. И многие английские морские офицеры обнажили головы в честь героя, поразившего их эпическим бесстрашием. Конечно, не все незваные гости Крыма вели себя столь благородно. Заняв Севастополь, англичане и французы осквернили себя мародерством, в том числе и на могиле Нахимова.

Гибель адмирала поразила Россию. Он стал символом несгибаемого патриотизма в годы великих разочарований, а после его смерти многие утвердились во мнении, что война приняла роковой для страны оборот. «»Нахимов получил тяжелую рану! Нахимов скончался! Боже мой, какое несчастье!» – эти роковые слова не сходили с уст московских жителей в продолжение трех последних дней. Везде только и был разговор, что о Нахимове. Глубокая, сердечная горесть слышалась в беспрерывных сетованиях. Старые и молодые, военные и невоенные, мужчины и женщины показывали одинаковое участие», – писал в те дни историк Михаил Погодин.

Память о Нахимове для русского человека священна, а для моряка – в особенности. Кадетов – будущих моряков со времен Великой Отечественной мы называем нахимовцами. Режиссер Всеволод Пудовкин (между прочим, создатель фильмов «Суворов» и «Минин и Пожарский») сразу после войны выпустил на экраны «Адмирала Нахимова», которому рукоплескали на Венецианском фестивале. В роли адмирала снялся Алексей Дикий – признанный специалист по «отцам-командирам». Его интонации остаются в памяти, вслушиваться в них – наслаждение, мало с чем сравнимое. Фильм снова всколыхнул народную память о герое… Но главный памятник Нахимову – неприступный Севастополь, который был и остается городом русских моряков.

Что почитать?

Давыдов Ю.В. Нахимов. М., 1970 (серия «ЖЗЛ»)

Павел Нахимов. Адмирал Ее Величества России. Сборник. М., 2014