Archives

Оттенки бархата

ноября 29, 2019

Тридцать лет назад, в декабре 1989 года, рухнули последние просоветские режимы в Восточной Европе. Одной из причин «бархатных революций» стало отсутствие у тогдашнего советского руководства сколько-нибудь внятной стратегии в отношении собственных союзников

Поначалу ничто не предвещало такого исхода. Кризис в странах соцлагеря зрел давно, как и в самом Советском Союзе. С приходом к власти в СССР Михаила Горбачева спрос на перемены резко вырос, а объем ресурсов, которые Москва готова была тратить на поддержание своего влияния, к этому времени, наоборот, стал стремительно сокращаться. Вскоре выход был найден. Тогдашнему руководству страны (не только одному Горбачеву!) он казался оптимальным: в условиях нараставших социально-экономических проблем СССР фактически снимал с себя ответственность за поддержание экономического благополучия восточных соседей, дав им понять, что отныне им предстоит самим заботиться о себе. «Тащить на себе» Восточную Европу Москва больше не хотела. Прекращалась практика, по которой советские нефть, газ, уголь, черные и цветные металлы продавались странам – членам Совета экономической взаимопомощи по ценам значительно ниже мировых, притом за рубли. Им было предложено перейти на расчеты в валюте, что грозило крахом их экономики, ориентированной на советский рынок.

Как вспоминал в мемуарах Михаил Горбачев, еще в ноябре 1986-го на совещании лидеров стран Восточной Европы в Москве он предложил реформировать отношения между союзниками: «Главная мысль в моем выступлении сводилась к тому, что прежние формы сотрудничества себя исчерпали. Привычная модель

экономических отношений, когда нашим союзникам шло главным образом советское сырье, а нам – их готовая продукция, дальше не работает, становится все более невыгодной обеим сторонам… С известными оговорками можно считать, что предложенные нами меры означали приглашение перевести экономические отношения в соцсодружестве на рыночные рельсы. Тут уже не обнаружилось знакомого единодушия».

«Доктрина Синатры»

Но Москва не просто стояла на своем, но и шла дальше. В 1987 году в переведенной на многие языки мира книге «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира» Горбачев писал: «Принципиальная основа всеобщей безопасности в наше время – это признание за каждым народом права выбора собственного пути социального развития… Народ может выбрать и капитализм, и социализм. Это его суверенное право». Ту же мысль он подтвердил годом позже, в июне 1988-го, на XIX партийной конференции, где заявил: «Навязывание извне – любыми средствами, не говоря уж о военных, – социального строя, образа жизни, политики – это опасные доспехи прошлых лет». «По-видимому, – делает вывод американский биограф последнего советского лидера Уильям Таубман, – это означало, что восточноевропейские страны обладают суверенным правом сбросить коммунистическое иго – что они и сделают уже в следующем году с явного согласия Горбачева».

Еще больший резонанс имело выступление советского лидера на Генеральной Ассамблее ООН 8 декабря того же, 1988 года. Повторив свою мысль о том, что каждый народ обладает суверенным «правом выбирать» собственную судьбу, Горбачев объявил об одностороннем выводе из Восточной Европы советских войск численностью 500 тыс. человек. По словам Уильяма Таубмана, «эта новость прозвучала как гром среди ясного неба».

Андрей Грачев, работавший в то время пресс-секретарем Горбачева и присутствовавший в зале заседаний Генассамблеи, вспоминал, что во время выступления своего начальника поймал себя на мысли: «Да понимает ли он, к каким последствиям могут привести только что произнесенные им слова?» Это прежде всего «относилось к торжественному обязательству соблюдать права всех народов на “свободный выбор” своих правителей и политических систем», отмечал в мемуарах бывший пресс-секретарь.

При этом, по словам Грачева, «речь Горбачева в ООН, задуманную как опровержение фултоновской речи Черчилля о “железном занавесе”, первыми услышали совсем не те, кому она предназначалась, то есть его западные партнеры», а прежде всего страны соцлагеря. Последствием декларированной Горбачевым свободы выбора «стал приговор практически всем режимам Восточной Европы – после его речи исчезновение Стены [Берлинской. – «Историк»] становилось лишь вопросом времени», пишет Грачев.

Конечно, продолжает он, ни Горбачев, ни кто-либо другой «в тот день, когда зал Генеральной Ассамблеи ООН стоя приветствовал советского лидера, представившего перспективу мира без насилия и войн, не мог вообразить, что осуществление свободы выбора на практике уже через несколько месяцев откроет сезон “бархатных революций” в Восточной Европе, за которыми всего через два года последуют распад СССР и отставка самого Горбачева». Однако спустя годы даже для окружения Горбачева стало очевидно: «ликвидация Берлинской стены закономерно вела к крушению советской системы», констатировал пресс-секретарь Президента СССР.

Тогда же, в декабре 1988-го, речь шла «всего лишь» о добровольном решении СССР отменить «доктрину Брежнева», в соответствии с которой Запад безоговорочно признавал за Москвой право считать Восточную Европу своей сферой влияния и решать возникающие там проблемы по своему усмотрению. Спустя почти год, в октябре 1989-го, тогдашний официальный представитель МИД СССР Геннадий Герасимов в эфире одного из американских телеканалов найдет свой образ принятому Горбачевым решению: «доктрина Брежнева» сдана в архив, новую внешнеполитическую доктрину СССР следует называть «доктриной Синатры». Имея в виду знаменитую песню Фрэнка Синатры «I Did It My Way» («Я это делал на свой лад»), официальный представитель МИД СССР дал понять: страны соцлагеря теперь могут жить каждая на свой лад.

«Отдает ли он себе отчет?»

Вполне естественно, пишет в мемуарах Андрей Грачев, что «далеко не все руководители стран Варшавского блока испытывали равный энтузиазм по поводу отмены “доктрины Брежнева”. Для одних уход советских войск из Восточной Европы означал, что они остаются один на один с собственным населением. Для других объявление о конце эпохи дешевой советской нефти и газа стало стимулом двинуться за кредитами и финансовой помощью на Запад. Но и те и другие должны были задавать себе тот же вопрос, как и я, слушая Горбачева в здании ООН: “Отдает ли он себе отчет в последствиях своих заявлений?”».

Действительно, мог ли Горбачев не понимать, чем грозят для восточного блока его благие намерения, облеченные в слова, произнесенные с трибуны ООН? «Готов ли он был примириться с потерей региона, который, как долгое время считалось, имел жизненно важное стратегическое значение для СССР?» – задается вопросом Уильям Таубман.

«По-моему, Горбачев никогда не предполагал, что вся Восточная Европа может выйти из сферы нашего влияния в считаные месяцы и что Варшавский договор так быстро развалится. Он растерянно наблюдал за последствиями своей собственной политики», – свидетельствовал в мемуарах Анатолий Добрынин. Ветеран советской внешней политики, еще с хрущевских времен занимавший пост советского посла в Вашингтоне, он был переведен Горбачевым с этой должности в Москву, на пост секретаря ЦК КПСС по международным вопросам, и знал не понаслышке об умонастроениях первого лица.

При этом сколько-нибудь продуманной линии поведения в отношении стран Восточной Европы ни у Горбачева, ни у кого-либо из членов высшего коллективного органа партии – Политбюро ЦК КПСС, похоже, попросту не было. «Ситуация в отдельных странах [социалистического выбора. – «Историк»] обсуждалась на Политбюро от случая к случаю, но это обсуждение носило хаотичный характер. На этих заседаниях Горбачев гневно обвинял руководителей стран Восточной Европы в нежелании реформироваться и в неумении приспособиться “к новому мышлению”. Порой под влиянием момента он спешно вылетал к этим руководителям и “учил” их, но это только ускоряло дезинтеграцию существовавших режимов, особенно в ГДР», – писал Анатолий Добрынин.

Неудивительно в этой ситуации, что «бархатные революции» застали Москву врасплох. «У Кремля не было никаких планов на случай такого развития событий, – отмечал хорошо осведомленный Добрынин. – Военная интервенция исключалась. Горбачев лихорадочно повторял свой основной тезис о взаимном с Западом поиске “новой системы безопасности для новой Европы”. Однако Запад не проявлял готовности к совместным практическим шагам, хотя на словах охотно поддакивал ему. Все это проходило на фоне растущего политического и экономического кризиса в стране, связанного с реформами. А это ослабляло внешнеполитические позиции Горбачева, заставляло его торопиться».

Отсутствие стратегии в отношении союзников по Варшавскому договору, возможно, объяснялось тем, что Восточная Европа не была приоритетным направлением его политики. Горбачев видел себя политиком, прекратившим холодную войну, – и старался не мыслить категориями двух блоков. По его концепции, в «общем доме», каким становилась Европа на волне «нового мышления», Советский Союз и без социалистических «сателлитов» должен был занять достойное положение. Однако эта позиция оказалась недальновидной: потеря социалистического блока нанесла урон советской дипломатии на всех фронтах, включая взаимоотношения со странами «семерки».

Уильям Таубман уверен: советский лидер «угодил в западню отвлеченных политических формулировок, попал в плен собственного тщеславного желания осчастливить мир новой утопической идеологией… Даже если он не предвидел краха коммунизма в Восточной Европе и не желал его (а так, скорее всего, и было), то утопичной была сама его надежда избежать такого исхода».

Мальтийская встреча

Последней каплей, убедившей Запад, что Москва не намерена вмешиваться в развернувшиеся в Восточной Европе политические процессы, стали заявления Михаила Горбачева, прозвучавшие в ходе его переговоров с президентом США Джорджем Бушем-старшим. Встреча проходила у берегов Мальты 30 лет назад – в начале декабря 1989-го. К этому времени «бархатные революции» привели к смещению коммунистических лидеров во всех странах теперь уже бывшего соцлагеря, за исключением Румынии.

Как свидетельствует участвовавший во встрече Анатолий Добрынин, на Мальте Горбачев вновь подтвердил, что «доктрина Брежнева» мертва. «Президент США воспринял это важное заявление как фактическое заверение Горбачева не вмешиваться в происходящие в странах Восточной Европы события, что, разумеется, активизировало деятельность Вашингтона по развалу социалистического блока». При этом, отмечает дипломат, «США не брали на себя конкретных обязательств по созданию новой сбалансированной системы безопасности в масштабах всей Европы. Кто знает, быть может, уже тогда в кабинетах внешнеполитических ведомств стран Запада зарождалась идея продвижения НАТО на восток».

«Мальта явилась провозвестником новых отношений между Западом и Востоком, обозначила перспективу движения к новой Европе, что подтвердилось спустя год принятием в Париже на Общеевропейском совещании Хартии для Европы от Ванкувера до Владивостока. Мальта продемонстрировала наличие потенциала продвижения к новому, мирному порядку во всем мире», – не скрывая переполнявшего его восторга, писал по поводу встречи лидеров СССР и США другой советник Горбачева – Анатолий Черняев, также участвовавший в переговорах.

Но не все свидетели произошедшего были столь оптимистичны. Добрынин спрашивал себя: «Понимал ли Горбачев в тот момент (и позже) опрометчивость подобных своих поспешных заверений, хотя бы с точки зрения поддержания элементарного международного баланса сил, столь необходимого для дальнейших успешных переговоров и дипломатического торга? Или он был полностью заворожен обещаниями Буша не использовать во вред Горбачеву ослабление советских позиций в Восточной Европе, а также своим “новым мышлением” в отношениях с Западом?» Однозначного ответа на эти вопросы у Добрынина не было. «Но, во всяком случае, ясно, что в решающий момент он сознательно дистанцировался от бурных событий в Восточной Европе», – записал дипломат.

«Процесс пошел!»

Таким образом, именно позиция Москвы, а вернее, ее полное отсутствие сделало «бархатные революции» в Восточной Европе не просто возможными, а неизбежными. «Процесс пошел», как любил выражаться Михаил Горбачев, лавинообразно и занял год – с февраля по декабрь 1989-го.

Первой ласточкой стала Польша, где политический кризис длился с 1980 года. Его основой было противостояние правящей Польской объединенной рабочей партии (ПОРП) и профсоюза «Солидарность» во главе с Лехом Валенсой. После нескольких волн забастовок первый секретарь ЦК ПОРП Войцех Ярузельский пошел на переговоры с оппозицией. Они вошли в историю как «Круглый стол», состоявшийся в Варшаве в феврале-апреле 1989 года. По его итогам в стране прошла политическая реформа, на состоявшихся вскоре парламентских выборах победу одержала оппозиция, а премьер-министром стал представитель «Солидарности» Тадеуш Мазовецкий, сформировавший первое в Восточной Европе некоммунистическое правительство.

Схожим образом прошли перемены и в Венгрии. В правящей Венгерской социалистической рабочей партии взяло верх реформистское крыло под руководством Кароя Гроса, которое, словно подражая полякам, само инициировало проведение «Круглого стола» с оппозицией. Были объявлены гражданские свободы, многопартийность, организованы выборы в парламент, который в октябре закрепил все изменения. Новое правительство во главе с Миклошем Неметом убрало из названия страны слово «народная» – теперь это была Венгерская Республика.

Одной из важнейших перемен, произошедших в Венгрии, было открытие границы с Австрией. Это стало катализатором событий в соседней ГДР, так как ее граждане получили возможность попасть через Венгрию и Австрию в ФРГ. Но руководство правившей в ГДР Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) во главе с Эрихом Хонеккером и слышать не желало ни о каких переменах. Перестройку в СССР оно восприняло отрицательно, партийный идеолог Курт Хагер заявил: «Если ваш сосед переклеивает обои в своей квартире, неужели вы считаете, что обязаны переклеить их тоже?» Но процесс было уже не остановить. В сентябре начались мирные демонстрации в Лейпциге с требованиями демократизации и политических реформ. Под лозунгом «Мы – народ!» они распространились на другие города Восточной Германии. 18 октября ЦК СЕПГ сместил Хонеккера со всех постов, а его преемник Эгон Кренц также вскоре ушел в отставку, так как не мог контролировать ситуацию в стране. Ему на смену пришли Грегор Гизи и Ханс Модров. Точкой в истории социалистического строя стало 9 ноября, когда рухнула Берлинская стена и граница с Западным Берлином и ФРГ была открыта.

Следующей на очереди оказалась Болгария. 10 ноября ЦК Болгарской коммунистической партии (БКП) сместил Тодора Живкова, бывшего генеральным секретарем в течение 35 лет. Через неделю он лишился поста председателя Государственного совета. На обеих должностях его сменил Петр Младенов, взявший курс на демократизацию. Изменения в общественной жизни ускорились под влиянием начавшихся демонстраций, выдвигавших поначалу экологические лозунги, а затем перешедших к политическим требованиям. В следующем году состоялись свободные выборы, и БКП отказалась от монополии на власть.

Отсутствие реакции из Москвы на события в соцлагере подстегнуло оппозицию в Чехословакии. Здесь движущей силой перемен стали студенты, вдохновившиеся примером восточных немцев. 17 ноября на Вацлавской площади в Праге начались многотысячные митинги с требованием политических реформ и отмены однопартийного строя во главе с Коммунистической партией Чехословакии. Именно чехословацкие перемены позже назовут «бархатной», или «нежной», революцией.

Между тем мало кто помнит, что «нежная революция» получила мощный импульс благодаря вполне циничной провокации. Радио «Свободная Европа» распространило сообщение о том, что при разгоне студенческой демонстрации 17 ноября погиб студент по имени Мартин Шмид. Это вызвало бурю возмущения в обществе, число демонстрантов стало стремительно увеличиваться, а их требования стали жестче. Очень быстро выяснилось, что сообщение было дезинформацией и настоящий Мартин Шмид на самом деле жив и здоров, но на ситуацию это уже никак не могло повлиять.

Эта инсценировка позднее получила объяснение. Нашелся даже человек, сыгравший роль Шмида, – это был лейтенант службы государственной безопасности Людвик Зифчак. По его словам, это был приказ главы спецслужбы Алоиза Лоренца, который с помощью подобного «спектакля» намеревался использовать демонстрацию в Праге для снятия генсека Милоша Якеша и смены всей партийной верхушки в пользу «перестроечных сил». Поначалу так и произошло, однако митингующих на Вацлавской площади это не устроило. Вместо смены лидеров Чехословакии произошло крушение всей системы. 10 декабря Густав Гусак ушел с поста президента ЧССР, вместо него был избран писатель-диссидент Вацлав Гавел, глава «Гражданского форума». А парламент возглавил Александр Дубчек – главное действующее лицо Пражской весны 1968 года.

Кровь на бархате

Совершенно иначе развивались события в Румынии. Ее лидер Николае Чаушеску не только был настроен против любых реформ, но и публично критиковал Горбачева и его политику. На декабрьские демонстрации в Тимишоаре он ответил силовым подавлением, но это только подлило масла в огонь. Выступления распространились на всю страну. 22 декабря Чаушеску с женой бежал из Бухареста на вертолете, но вскоре они были задержаны военными и 25 декабря расстреляны. Власть в Румынии перешла к Фронту национального спасения во главе с Ионом Илиеску.

Соседняя Югославия давно держалась особняком от прочих соцстран, но имела общие с ними проблемы, к которым добавился еще и национальный вопрос. Непрочный союз местных народов затрещал после смерти в 1980 году авторитетного лидера Иосипа Броз Тито, которого сменил президиум из восьми человек – по одному от каждой республики и края. Все они тянули одеяло в свою сторону; более развитые Словения и Хорватия обвиняли остальных в нахлебничестве, требуя передела союзного бюджета в свою пользу. В ответ на это в Сербии рос национализм, который поддержали местные коммунисты во главе со Слободаном Милошевичем. Националисты оживились и в других республиках; везде вспоминали обиды прошлых лет, когда югославские народы активно истребляли друг друга.

Перемены здесь тоже начались в 1989 году, когда в Хорватии и Словении прошли массовые демонстрации за независимость. Под их воздействием власти этих республик взяли курс на отделение и в следующем году приняли декларации о суверенитете. Распался Союз коммунистов Югославии, а в 1991 году за ним последовала и сама страна. Попытки руководства Сербии вооруженной силой сохранить югославское единство или хотя бы территории, населенные сербами, привели к затяжным гражданским войнам в Хорватии, Боснии, Косово. В разо-рванной на части Югославии переход от социализма к новым политическим реалиям оказался самым долгим и кровавым.

Революции 1989 года ознаменовали собой крушение социалистического блока во главе с СССР. Впрочем, как вспоминал Анатолий Добрынин, на заседании Политбюро ЦК КПСС 2 января 1990 года Михаил Горбачев заявил: «То, что происходит там [в Восточной Европе. – «Историк»], не должно нас сбить с пути, ни в мыслях, ни в действиях».

Однако процесс распада уже было не остановить. 3 октября 1990 года прекратила свое существование ГДР, ставшая частью ФРГ, летом 1991 года были официально распущены Организация Варшавского договора и Совет экономической взаимопомощи, на которых держалось сотрудничество социалистических стран. В декабре того же года распался Советский Союз.

 

Что почитать?

Добрынин А.Ф. Сугубо доверительно. М., 1996

Таубман У. Горбачев. Его жизнь и время. М., 2019

Фото: Юрий Лизунов, Александр Чумичев/ТАСС, Владимир Мусаэльян, Валентин Соболев/ТАСС, Юрий Лизунов/ТАСС, Эдуард Песов/ТАСС, LEGION – MEDIA, АР/ТАСС

 

«Усмирить немецкого жеребца»

Как пишет в мемуарах бывший пресс-секретарь Президента СССР Андрей Грачев, сотрудники Михаила Горбачева не решились его будить, когда пришли сообщения о падении Берлинской стены, поскольку посчитали произошедшее не столь важным. Иначе видели ситуацию в европейских столицах

Горбачев утверждает, что о падении Стены узнал утром 9 ноября. В это можно поверить. Поскольку события в Берлине развивались хаотически, никто в его окружении не решился будить генсека из-за события, которое на первый взгляд не представляло угрозы для национальной безопасности. Когда ему сказали, что ночью под напором уличной демонстрации гэдээровские власти открыли пропускные пункты на границе с Западным Берлином, он сказал: «Правильно сделали». <…>

Парадоксально, что в эти дни на Западе больше, чем на Востоке, боялись того, что немцы, будь то западные или восточные, увлекшись эйфорией падения Стены, забудут о статусе побежденной нации и сами возьмутся определять свою дальнейшую судьбу. Неожиданно проснувшийся германский вулкан посреди Европы разбудил, казалось бы, сглаженные временем и годами атлантической солидарности антинемецкие комплексы и страхи.

И в этой ситуации «вернувшейся истории», которую особенно остро, на уровне рефлексов ощущали Миттеран [президент Франции. – «Историк»] и Тэтчер [премьер-министр Великобритании. – «Историк»], они, почти как в свое время Рузвельт и Черчилль к Сталину, повернулись к Горбачеву. С одной стороны, как к безусловному катализатору перемен, нарушавших комфорт утвердившихся после войны европейских порядков. С другой – как к олицетворению последней военной силы и узды, способных усмирить рвавшего поводья немецкого жеребца. Годы спустя, после открытия архивов и публикации воспоминаний участников и свидетелей этих событий, по меньшей мере поучительно обнаружить в них и реплику Андреотти [премьер-министра Италии. – «Историк»] о том, что он так любит Германию, что предпочитает, чтобы их было несколько; и отнюдь не дипломатические выпады Тэтчер в адрес Коля [канцлера ФРГ. – «Историк»] как воплощения германского реваншизма; и высказанную, правда, не публично, Миттераном уверенность в том, что «прусские немцы никогда не смирятся с верховенством баварцев».

Все они в разных выражениях давали понять Горбачеву… что «проявят понимание», если он напомнит немцам о присутствии на территории ГДР колоссальной советской военной группировки и, таким образом, «приведет их в чувство».

Политическая и эмоциональная паника охватила на несколько недель западноевропейские столицы и докатилась до Вашингтона… Самый европейский из американцев Киссинджер в разговоре с советским послом Добрыниным тоже советовал «подвигать» размещенный в ГДР советский воинский контингент.

Казус Чаушеску

ноября 29, 2019

Румыния стала единственной страной Восточной Европы, где «бархатная революция» обернулась трагедией с сотнями жертв. До сих пор неясно, чем были события декабря 1989 года – стихийным взрывом народного возмущения или искусно спланированным переворотом

Еще задолго до революции Румыния заметно отличалась от других стран «социалистического содружества». Ставший в 1965-м ее лидером Николае Чаушеску (с 1974 года – президент страны) отказывался идти в фарватере советской политики: сохранял теплые отношения с Китаем и Израилем, не поддержал ввод войск Варшавского договора в Чехословакию. В то же время он оставался твердым сторонником социализма сталинского типа и негативно воспринял начавшуюся в СССР перестройку. Посетивший Румынию в июне 1987 года секретарь ЦК КПСС Вадим Медведев докладывал коллегам: «В румынском руководстве настороженно или критически относятся к перестройке и обновлению в Советском Союзе. Чаушеску заявил, что обеспокоен возвращением в некоторых соцстранах к формам капиталистической собственности. Бросает он камни и в нашу сторону».

Социализм по-румынски

Скоро, однако, румынскому лидеру стало не до бросания камней в сторону Москвы – в его стране разгорелся масштабный кризис. Десятилетием раньше, в условиях взлета цен на нефть и газ, Румыния решила модернизировать свою устаревшую нефтяную промышленность, чтобы вернуть статус крупного экспортера этих ресурсов. Деньги брались в кредит у западных стран, но в середине 1980-х стоимость нефти резко упала, а кредиты – 22 млрд долларов – надо было возвращать. Чтобы не попасть в долговую кабалу, Чаушеску ввел ради их выплаты режим жесточайшей экономии. Были подняты цены, урезаны льготы, введены карточки на основные продукты, но купить их все равно было трудно даже в столице. Газ и электричество включали на несколько часов в день, и зимой люди замерзали в своих домах. Сотни «неперспективных» деревень были снесены бульдозерами, а их жителей переселили в бетонные бараки «агрогородов».

До поры терпеливые румыны – их характер даже породил пословицу «Мамалыга не взрывается» – копили недовольство, которое усугублялось культом личности Чаушеску. Заслуги стареющего лидера (в 1988 году страна отметила его 70-летие) восхвалялись все более пышно, а его родственники получали все большую власть – особенно самоуверенная и авторитарная жена Елена, ставшая заместителем премьер-министра. По любому подозрению в нелояльности членов румынской элиты лишали постов и отправляли в провинцию «понюхать навоза» – как любил говорить Чаушеску, сын бедного крестьянина. Сам он предпочитал жить в столице, которую подверг масштабной реконструкции: целые кварталы центра были снесены для постройки помпезных административных зданий. На это власть денег не жалела, что тоже вызывало растущую критику.

Борясь с недовольными, режим Чаушеску опирался на Департамент госбезопасности МВД, или секуритате, – мощную репрессивную машину, имевшую тайных агентов повсюду. Однако число диссидентов постоянно росло; к ним присоединялись и уволенные функционеры, включая влиятельного идеолога партии Силвиу Брукана. По собственному признанию, он смог организовать заговор против Чаушеску, среди участников которого были бывший лидер румынского комсомола Ион Илиеску и командующий танковой бригадой Николае Милитару. Возможно, им сочувствовал и ставший недавно руководителем секуритате Юлиан Влад – именно благодаря ему Брукан в 1988 году вместо тюрьмы был выслан в США, где получил от Госдепартамента заверения в полной поддержке. В ноябре того же года он посетил и Москву, где смог встретиться с Михаилом Горбачевым. В мемуарах «Растраченное поколение» Брукан пишет: «С самого начала Горбачев заявил, что согласен с акцией по устранению Чаушеску при условии, что компартия останется в Румынии руководящей политической силой».

Десять дней хаоса

Однако ни власть, ни диссиденты не были готовы к тому, что случилось 16 декабря 1989 года. В этот день в городе Тимишоаре начались демонстрации против высылки из страны популярного пастора Ласло Тёкеша, лидера местных венгров, недовольных отменой их автономии. К венграм присоединились и румыны, а лозунгами неожиданно для властей стали отставка Чаушеску и широкие политические реформы. На срочном совещании президент потребовал от приближенных подавить выступления «любой ценой», после чего улетел с визитом в Иран – что красноречиво говорит о его отрыве от реальности. 17 декабря вошедшие в город войска и сотрудники секуритате с ходу открыли огонь по демонстрантам, убив до 50 человек.

Несмотря на это, беспорядки не прекращались, перекинувшись на другие города. Вечером 20 декабря Чаушеску под градом панических звонков из Бухареста прервал визит и вернулся домой, выступив с обращением к народу. Он назвал протестующих «хулиганствующими элементами» и призвал всех активных граждан направиться в столицу, чтобы поддержать его на грандиозном митинге. Не надеясь на сознательность, местные чиновники тут же начали собирать людей, сажать их в автобусы и отправлять в Бухарест.

В полдень 21 декабря Дворцовая площадь в центре столицы была до краев заполнена народом. Чаушеску вышел на балкон здания ЦК РКП, где вместо привычной бури оваций его встретили жидкие аплодисменты. Не смутившись, он начал речь, однако уже через несколько минут ее прервали выкрики «Долой диктатора!». Вскоре шум стал таким сильным, что президенту пришлось прерваться и покинуть балкон. Он потребовал от министра обороны Василе Мили подавить беспорядки, но тот отказался стрелять в народ – после чего то ли покончил с собой, то ли был убит по приказу Чаушеску. Тем временем на площади все же началась стрельба, и демонстранты покинули ее, устраивая митинги в разных районах столицы. Они пели запрещенный прежде национальный гимн «Пробудись, румын» и поднимали трехцветный румынский флаг с вырезанным из него коммунистическим гербом.

Утром 22 декабря Чаушеску снова собрал невыспавшихся подчиненных с тем же требованием – «любой ценой» подавить восстание. Помня судьбу Мили, ни его сменщик Виктор Стэнкулеску, ни генерал Влад из секуритате не возражали ему, но и не соглашались, кивая друг на друга. Так и не добившись от них четкого ответа, президент поднялся на крышу здания, где сел в вертолет и вылетел на свою дачу на озере Снагов.

В тот же день в Бухаресте начались уличные бои: неизвестные снайперы в черной форме стреляли с крыш по восставшим, армейским патрулям и просто мирным жителям. В ответ генерал Стэнкулеску объявил, что переходит на сторону народа и приказывает войскам уничтожить террористов – по общему мнению, это были сотрудники секуритате. Правда, никто не объяснил, почему они расстреливали случайных людей вместо того, чтобы занять стратегические объекты столицы, которые без всяких затруднений достались восставшим. В том числе румынское телевидение, по которому тогда же, 22 декабря, было объявлено о создании Фронта национального спасения – нового правительства страны во главе с Ионом Илиеску. В его состав вошли несколько видных диссидентов и бывшие партийные функционеры, включая Брукана.

Чаушеску все еще пытался найти поддержку, но один румынский уезд за другим принимал сторону новой власти. 23 декабря он вылетел на вертолете в гарнизон, где ему обещали помочь, но вскоре после вылета военные заставили его приземлиться, усадили в машину и отвезли в город Тырговиште, где заперли на гауптвахте местного гарнизона. А через двое суток, 25 декабря, расстреляли вместе с женой после краткой комедии суда. Супругов обвинили в хищении миллиарда долларов из бюджета и «геноциде»: по версии судей, по их вине в дни революции погибло 60 тыс. человек. Уже тогда в эту цифру мало кто верил, а позже было определено, что число жертв составило 1104 человека. Большинство из них было убито уже после бегства Чаушеску, при этом загадочные «террористы» так и не были найдены и осуждены, а бывшие руководители секуритате ушли из жизни при весьма странных обстоятельствах. Поэтому многие считают суд над экс-президентом фарсом, а саму декабрьскую революцию – кровавой инсценировкой.

Что скрывает Илиеску?

Особенно много вопросов возникает к Иону Илиеску, который и сегодня остается патриархом румынской политики. До 2004 года он дважды занимал пост президента, проведя рыночные реформы, хоть и не столь радикальные, как в других бывших соцстранах. Отличался хитростью и умением манипулировать массами – особенно шахтерами, которые кулаками и железными прутьями защищали его от оппонентов. Его не раз обвиняли не только в этом, но и в гибели людей в декабре 1989 года. Под давлением родственников погибших весной 2019 года дело было передано в суд, но он, по оценкам экспертов, может работать еще не один год, а Илиеску скоро исполнится 90…

Военная прокуратура, передавшая дело в суд, считает, что заговор военных против Чаушеску действительно существовал и они заранее выбрали Илиеску на роль нового лидера (сам он это с негодованием отрицает). Раскрыта будто бы и главная загадка румынской революции – откуда взялись таинственные снайперы, вызвавшие уличные бои в Бухаресте и других городах. По версии прокуроров, еще в 1987 году румынская армия закупила на Западе оборудование, позволяющее имитировать звуки стрельбы и взрывов. Его якобы и включали 21 декабря на Дворцовой площади и в других местах скопления людей, чтобы вызвать панику и настроить народ против власти.

Но если речь идет о простой имитации, откуда взялось множество убитых и раненых? По версии следствия, под влиянием панических слухов военные, сотрудники секуритате и гражданские активисты стали стрелять друг в друга – и занимались этим почти неделю, так и не поняв, что происходит. Поверить в это трудно, как и в то, что никто из загадочных «террористов» не был опознан (пусть даже посмертно) как сотрудник румынской госбезопасности. Не были ли они тогда агентами иностранных спецслужб или наемниками, нанятыми то ли режимом Чаушеску, то ли, наоборот, его врагами? Такие версии тоже выдвигались не раз, но так и не получили подтверждения. Хотя подобные методы с тех пор не раз применялись при разжигании массовых протестов – например, в Киеве, где в феврале 2014-го такие же снайперы, расстреливая из окон и митингующих, и сотрудников правопорядка, помогли своим спонсорам совершить государственный переворот.

Пока что в Бухаресте предпочитают видеть в случившемся 30 лет назад «руку Москвы»: будто бы Илиеску как сторонник перестройки получил от Горбачева помощь для совершения переворота. Но тут версии конспирологов явно хромают: о причастности советских спецслужб к событиям 1989 года не говорит ни один документ, ни один свидетель. Да и зачем советскому лидеру было менять власть в Румынии, которую к тому времени он, вместе со всей остальной Восточной Европой, фактически уже сдал Западу? Но такие неувязки мало беспокоят тех, кому хочется лишний раз обвинить в чем-то нашу страну и списать на нее «скелеты в шкафу», запрятанные собственными политиками.

 

Венец истории

Тридцать лет назад закончился уникальный исторический эксперимент, который вряд ли повторится. Волна либерально-демократических революций подвела черту под четырьмя десятилетиями беспрецедентной стабильности в Европе

Столетиями континент порождал острое соперничество великих держав и постоянные войны между ними. А поскольку Европа была центром международной политики, трясло всю планету. Апофеозом стали две мировые войны, которые разрушили европейскую систему, какой та была прежде. Распад империй и обескровливание метрополий привели к тому, что Старый Свет превратился, по сути, в объект политического действия.

Небывалое равновесие

Роль субъекта выполняли две внешние по отношению к классической Европе (хотя и тесно связанные с ней) сверхдержавы – Советский Союз и Соединенные Штаты. После Второй мировой Европу жестко поделили на два блока (имелись особые случаи, наподобие Финляндии или Югославии, но они не опровергали общую схему). Не станем углубляться в анализ политико-экономических моделей по обе стороны «железного занавеса», история, в общем, свою оценку выставила. Однако с точки зрения геополитической структуры воцарилось небывалое равновесие, зафиксированное военно-идеологической конфронтацией и взаимным ядерным сдерживанием. И соперничество европейских держав, которое приводило к опустошениям, оказалось замкнуто в обруч холодной войны, причем вели ее не они, хотя она и протекала с их участием.

Упрощая, можно сказать, что воспитательные меры применили не только к Германии как поджигательнице чудовищных войн, но фактически и ко всей Европе, которая допустила подобное и тому содействовала. Европе ограничили возможность самостоятельных шагов, отказав ей в праве на собственную внешнюю экспансию, зато предписав направить усилия на внутреннее обустройство. И грандиозные достижения интеграции в западной части континента стали реальностью благодаря этому.

1989 год все изменил. Самоликвидация восточного блока, уход СССР из своей сферы влияния, которую 14 лет назад все торжественно подтвердили (Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе), разрушили конфронтационное равновесие. А последовавший вскоре распад Советского Союза создал совершенно иную ситуацию. Объединение Европы стало и ее освобождением из-под опеки. Касалось это не только бывшего Варшавского договора, но и западной части континента. Конечно, США не отказались от своих рычагов влияния, однако значимость европейского театра резко снизилась. И произошло это задолго до Обамы и Трампа, при которых пренебрежение заокеанскими союзниками проявилось наглядно.

Следующий период считается историей фантастического успеха. Создание Европейского союза, его резкое расширение, введение единой валюты, экономический всплеск, невероятная притягательность социально-политической модели, которая выразилась в длинной очереди желающих вступить в ЕС, намерение превратить его в консолидированного мирового игрока уровня Америки и Китая…

Но на это время можно посмотреть и с другого ракурса. Впервые после 1945 года в Европе начались боевые действия – пусть на периферии, на Балканах, но при политическом и военном участии ведущих держав. Внешняя политико-экономическая, нормативная экспансия породила рост напряжения в отношениях с Россией, которое вылилось в лобовое столкновение на Украине. Одновременно Евросоюз упустил инструменты воздействия на свою южную периферию, столкнувшись с последствиями нестабильности на Ближнем Востоке в виде волн беженцев, стремящихся попасть в Европу любой ценой. А неудача с построением действенной геополитической идентичности обернулась зависимостью от того, как складываются отношения Соединенных Штатов с Россией и особенно с Китаем.

Бремя свободы

Через 30 лет после избавления от пут конфронтации Европа пребывает в странном состоянии. Обретенная свобода напоминает бремя. Стройная внутренняя структура объединения на глазах подвергается эрозии, что вполне объяснимо: стройность была продуктом исключительных внешних обстоятельств. Чем явственнее Вашингтон демонстрирует отсутствие интереса к европейским делам и, что существеннее, обязательствам, тем в большей растерянности Старый Свет. Заклинания о том, что ЕС остается крупнейшим на планете единым рынком, источником высокоэффективной экономики и наиболее притягательным для всех по качеству жизни, не убеждают, потому что все это не сопровождается наличием четкой политической воли и пониманием задач. И Европа, действительно обладая всеми этими преимуществами, снова рискует стать не субъектом, а объектом. Но, в отличие от холодной войны, объектом не патроната со стороны субъектов (что, как сказано выше, гарантировало уникальную стабильность), а борьбы за европейские активы. Борьбы, в которой участвуют не только самые большие гранды – США и Китай, но в некоторой степени Россия и даже Турция. Если упростить – из подопечного Европа может превратиться в трофей. А это при наихудшем развитии событий способно воспламенить и тот взрывоопасный потенциал европейской политики, который, как казалось, был окончательно обезврежен во второй половине ХХ века.

Масштаб эйфории 1989 года соизмерим с уровнем пессимизма, охватившего Европу сейчас. Конечно, исторический маятник качается из стороны в сторону, и нынешнее положение вещей не навсегда. Но исходя из современных тенденций трудно представить, что должно произойти, чтобы Европа приблизилась к устремлениям 30-летней давности. Пока кажется, что падение Берлинской стены так и останется пиком, который больше не покорить.

 

 

Федор Лукьянов, председатель Совета по внешней и оборонной политике

Фото: DPA/ТАСС, Алексей Дружинин, пресс служба президента РФ/ТАСС