Archives

Кремлевский митинг

мая 2, 2019

30 лет назад, 25 мая 1989 года, начал работу Первый съезд народных депутатов СССР – самый демократический орган власти за всю советскую историю нашей страны

Общественный интерес к Первому съезду народных депутатов был беспрецедентным. Без преувеличения, съезд перевернул сознание десятков миллионов человек, безотрывно следивших за его работой на протяжении целых двух недель – с 25 мая по 9 июня. Многим казалось, что сама История творится буквально на их глазах…

Ожидание исторического перелома возникло задолго до съезда – с начала весны, когда шли выборы депутатов. Это было первое со времен выборов в Учредительное собрание в 1917 году свободное волеизъявление граждан в нашей стране. Избирательная кампания была необычной. В регионах развернулась отчаянная борьба за депутатские мандаты. Сколько же вспыхнуло ярких, одаренных, неординарных личностей! Уже только поэтому жаль, что столь блестящий интеллектуальный потенциал работал такой краткий период – меньше двух лет – и, если быть честным, почти не оставил после себя следа.

«Я условно поддерживаю Горбачева…»

Подготовку к съезду вел ЦК КПСС, его Общий отдел. И скроили аппаратчики сценарий по проверенным лекалам: за образец взяли съезды партии. Технология этого пафосного мероприятия была отработана десятилетиями: рассадить делегатов в зале Кремлевского дворца съездов по географическому принципу, составить список тех, кто займет места в президиуме, определить круг и порядок выступающих. Единственное – и значительное! – новшество на Первом съезде народных депутатов состояло в том, что члены Политбюро не прошли, как обычно на партсъездах, сразу в президиум, а сели справа в амфитеатр.

После того как закончил свое затянутое, унылое выступление председатель Центральной избирательной комиссии Владимир Орлов, на трибуну поднялся Нурсултан Назарбаев, председатель Совета министров Казахской ССР. Он зачитал повестку дня съезда: избрание мандатной комиссии, председателя Верховного Совета, самого Верховного Совета, Комитета конституционного надзора. Далее – доклад генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева и доклад главы правительства Николая Рыжкова, утверждение председателя Совета министров СССР. То есть как бы само собой разумелось, что Горбачев будет опять избран председателем Верховного Совета – потому ему и выступать с докладом. А Рыжков – возглавит правительство.

Вот тут-то и началось! Сценарий был резко сломан. На трибуну поднялся академик Андрей Сахаров: «Я условно поддерживаю Горбачева…» – и привел причины, почему условно. И предложил: сначала обсуждение кандидатур, а уж потом выборы.

Андрей Дмитриевич в своем выступлении обозначил техническую проблему: получается, что депутаты сперва изберут председателя Верховного Совета, а вслед за тем он выступит с отчетом. То есть альтернативы Горбачеву нет. А вдруг появится? Вдруг кого другого изберут? Понятно, что на данный момент кандидатура реальная одна – Горбачев, но теоретически не исключается вариант, что ее могут провалить. И тогда что, некий Икс будет зачитывать доклад?

После Сахарова на трибуне – профессор МГУ экономист Гавриил Попов: поддержал Сахарова. Потом инженер Юрий Болдырев… Потом историк Сергей Станкевич… Потом кардиохирург Евгений Мешалкин… Потом еще депутат и еще… Сценарий смят напором непрошеных ораторов.

Горбачев долго крепился. Но не выдержал, стал повышать голос: «Не волнуйтесь, я знаю, что нужно делать!.. Начинаются спекуляции на правовой норме… Кого-то не устраивает моя, что ли, недемократичность?.. Наверное, председательствующего хотят свергнуть…»

Мало кто в зале строил планы свергнуть председательствующего Горбачева – его авторитет тогда был на уверенном уровне, соперников и близко рядом не рассмотришь. А по поводу «спекуляций на правовой норме»… Сам же Михаил Сергеевич и привел общество к 1989 году к открытости, к свободе высказываний. И Первый съезд это подтвердил со всей очевидностью.

В перерыве к Сахарову подошел член Политбюро, «прораб перестройки» Александр Яковлев. Одобрил выступление: «Вы хорошо сказали. Но сейчас главное – помочь Михаилу Сергеевичу. Он принял на себя огромную ответственность, и ему по-человечески трудно. Практически он один поворачивает всю страну». У Сахарова – свой взгляд на перемены, и академик ответил: «Я знаю, что альтернативы Горбачеву нет. Но отношение к нему людей в последнее время перестало быть однозначным. Поддержка слабеет, растет разочарование в нем». «Вы глубоко ошибаетесь», – сказал Яковлев. И на этом разговор закончился.

Генсек считает голоса

В первые же часы работы съезда стало ясно: организаторы плохо подготовились к гигантскому мероприятию. Полагали, что все потечет как на партийном съезде – размеренно, упорядоченно, по расписанию. А здесь на трибуну рвались без приглашения. Здесь выкрики с мест. Здесь шум. Здесь неподчинение. Здесь противостояние.

А еще – надо считать голоса! На партийном съезде все голосования проходили единогласно – так демонстрировали сплоченность. А на съезде народных депутатов нашлись те, кто против и кто воздержался. Их надо как-то сосчитать. Комичная ситуация в первый же день работы. Болдырев выступил с предложением «организовать фиксированное голосование по всем вопросам, чтобы избиратели знали, за что выступает их депутат». Далее – в стенограмме: «Горбачев М.С. Я думаю, что это предложение – одна из попыток втянуть нас в то, во что не должен втягиваться съезд. (Аплодисменты.)».

Непонятно. Депутат выдвинул разумное и необходимое предложение. Чисто технический момент. И нет даже намека на то, чтобы втянуть во что-то съезд. Однако вернемся к стенограмме, Горбачев продолжал. «Но поскольку поступило такое предложение, то я должен так или иначе определиться с этим. Итак, первое предложение, которое внесено в президиум. Кто за этот механизм голосования, прошу поднять удостоверения. Прошу опустить. Против? Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать… – и так далее, пока не досчитал до тридцати одного. – Тридцать один депутат против. Воздержавшиеся? Раз, два, три… Двадцать человек воздержались. Решен вопрос».

Запомнилась забавная картинка: Горбачев из президиума высматривает в зале алые удостоверения, тычет пальцем, считает. Смешно. Потом все-таки выбрали счетчиков: не дело же председательствующего считать голоса. Они ходили между рядами и фиксировали, кто за, против, воздержался. Но это страшно неудобно. А если счетчик ошибется? А если ошибется намеренно? На первых порах просчитаться на десяток-другой голосов, даже на сотню особого значения не имело. Потому что перевес при голосовании по любому вопросу был существенный. А если бы перевес решали несколько голосов?

Кроме того, не было предусмотрено, что группам, объединениям депутатов требуются помещения. Хорошо помню картину: в углу Дворца съездов литовские депутаты. Что-то горячо обсуждают. Им было что обсудить: они настаивали на предании гласности пакта Молотова – Риббентропа, но комнаты, где они могли бы выработать тактику действий, для них не нашлось. Та же проблема с помещением у аграриев, у демократов первой волны – членов Межрегиональной депутатской группы, первой после долгих десятилетий легальной советской оппозиции, оформившейся на этом съезде…

«У нас будет другая страна…»

В книге «Жизнь и реформы» Горбачев написал: «Оппозиция устами своего лидера Сахарова потребовала сменить порядок обсуждения названных в повестке дня вопросов…»

Это фантазия. Сахаров не мог быть чьими-то устами, он всегда говорил от своего и только от своего имени. И лидером оппозиции Сахаров не был. Потому что оппозиция к открытию съезда не сложилась. Существовали депутаты, которые не желали быть в общем строю. Собирались они в Доме политпросвещения на Цветном бульваре, обсуждали, что и как будет на съезде. Я бывал на тех собраниях, познакомился со многими из депутатов, позже мы поддерживали отношения. Встречал там Сахарова, Бориса Ельцина, многих из тех, чьи выступления на съезде потом привлекли внимание. Хорошо запомнил Эллу Памфилову – она скромно сидела в задних рядах. Поначалу она мне представлялась послушной функционеркой (попала в депутаты по профсоюзному списку), но поговорил с ней – выявилась думающая, небанальная натура, настроение явно оппозиционное. В последнем ряду сидел Александр Коржаков, верный телохранитель Ельцина.

Собрания в Доме политпросвещения оставляли воодушевляющее впечатление. Казалось, что наконец-то зарождается здравая оппозиция. Никакого ложного оптимизма, надутой деловитости. Люди разные, в расцвете творческих сил, способные мыслить, действовать, вести за собой. Лица думающие, глаза живые. Все трезво настроенные на то, чтобы, как ни легла бы карта, сделать максимум из того, что возможно.

Там-то, в Доме политпросвещения, и сформировалась Межрегиональная депутатская группа – приблизительно 200 человек.

Многим из них взгляды Сахарова казались слишком радикальными, поэтому при выборах пяти сопредседателей группы он получил наименьшее число голосов – 69 (для сравнения, Ельцин – 144). Главным в этой группе стал не Сахаров и даже не Ельцин, а Гавриил Попов (сам он позже признался: «Сахаров и Ельцин были совершенно несовместимыми людьми»). Именно Попов был мотором нарождающейся оппозиции – и ее основным идеологом, и ее организатором. Но демократы при всей особости своей позиции, которая обозначилась твердо, были разобщены. Тянулись друг к другу, однако каждый считал себя независимым. Независимым даже от того, кто близок по духу.

«Я думаю, большую роль сыграло предложение Сахарова, – вспоминал Попов. – Когда обнаружилось, что общих идей и программ у членов оппозиции нет, он предложил самую плодотворную идею. Не искать то, что нас позитивно объединяет. На это годы уходят. <…> Выделить только то, что нас объединяет в отрицании. Все мы против власти КПСС. Вот такую объединительную идею мы и выдвинули. Нет – 6-й статье Конституции. На этой базе объединили всех: монархистов, анархистов, левых коммунистов, социал-демократов…»

Была выработана тактика: представлять съезду краткие основополагающие акты, а в случае (после) их отклонения апеллировать к народу за прямой поддержкой. Сахаров предлагал действовать просто: «Неизвестно, сколько вся эта оттепель продлится. Нужно под любым предлогом выходить к микрофону и говорить правду. Если мы сможем делать это хотя бы несколько дней, у нас будет другая страна…»

Они выходили, говорили. И страна действительно стала другой, но совсем не такой, о которой грезил Сахаров.

Куда гнать лошадей?

Всем запомнилась фотография: Сахаров потрясает руками на трибуне Первого съезда народных депутатов. И типичный комментарий: «Один против большинства». Академик представлялся титаном, противостоящим репрессивной машине. В президиуме за спиной Андрея Дмитриевича – Горбачев. Со снисходительной улыбкой смотрит на него. Сахаров явно надоел Горбачеву. Но он охотно давал ему слово, вряд ли вдумываясь в то, что тот говорил.

Из дня сегодняшнего видно: какого-то особого смысла в том, что декларировал Андрей Дмитриевич с трибуны, не просматривается. Перечитываешь стенограмму съезда, выступления академика – банально, пафосно, назидательно. Тогда-то мы были очарованы этой фигурой, думали, что слышим откровения, а теперь кажется: в общем-то пустота, мыльный пузырь.

Через неделю после начала съезда Сахаров вызвал Горбачева на откровенный разговор. Встреча состоялась. Академик попытался объяснить, что он, Горбачев, должен выбрать: или максимально ускорить процесс изменений, или сохранить административно-командную систему. Понятно, какой вариант предлагал выбрать Сахаров – первый. Генсек терпеливо выслушал, а потом сказал: «Андрей Дмитриевич, у вас детские представления о политике. А мы на этом собаку съели. Если бы вы знали, что такое борьба… Это вам не обращение к мировой общественности. Вам просто говорить. А мне… Не буду себя хвалить, но я все же заканчивал юридический факультет. И имею представление, что такое политика, что такое демократия…»

Похожий разговор состоялся у Горбачева с Сергеем Станкевичем. Тот сидел в шестом ряду, прямо напротив трибуны. Он был одним из самых молодых, самых активных, а вокруг него в креслах – консервативная публика, заслуженные люди с сединами, орденами. Когда звучала яркая перестроечная речь, депутаты демократической ориентации вставали и аплодировали. Вставал и Станкевич – соседи на него возмущенно шикали. Голосовали поднятием мандатов. И на вопрос, кто против, поднималась одинокая рука Станкевича – это бросалось в глаза. Однажды Горбачев, не выключив микрофона, сказал своему заместителю по Верховному Совету Анатолию Лукьянову: «Смотри, Сергей опять против».

В один из перерывов Горбачев махнул Станкевичу рукой: подойди. Диалог был краткий, жесткий. Горбачев – со злостью: «Ну куда вы гоните лошадей?! Вы что, не понимаете, что, может быть, мы хотим одного и того же? Я больше вас понимаю, как это нужно делать. Уймитесь наконец! Ты-то как историк должен понимать, что происходит?!» – «Да, я как историк понимаю, как вам сложно. Но еще немного, и вы утратите контроль над событиями. Времени у вас крайне мало. Чтобы успеть чего-то добиться, нужно действовать гораздо решительнее! Нельзя дальше быть и лидером партии, и лидером реформ одновременно. Пора делать выбор, Михаил Сергеевич!» – «Если я не буду контролировать партию, то она с вами быстро разберется, охнуть не успеете».

Не вытерпели ни те ни другие. После съезда стала туго закручиваться спираль противостояния… Не представлял Горбачев, что такое демократия. Или даже так: у него были детские представления о том, как устроено демократическое общество. Впрочем, тогда все мы иллюзорно смотрели на демократию, полагали, что перейти к ней легко и просто – для этого достаточно отодвинуть КПСС подальше от власти. Наивные были. Горбачев, Сахаров, Станкевич, другие депутаты – как демократы, так и консерваторы – тоже были в тот момент наивные…

«Ну, Михаил, всё!»

С Сахарова, по сути, начался Первый съезд – Сахаровым и закончился.

9 июня. Последний день работы. Депутатами принято постановление «Об основных направлениях внутренней и внешней политики СССР». Лукьянов с облегчением говорит Горбачеву: «Ну, Михаил, всё!»

И в этот момент Сахаров кинулся к президиуму. Стал возбужденно доказывать: «Михаил Сергеевич, это прямое нарушение демократических процедур». Горбачев обратился к залу: «Товарищи, просит слово Андрей Дмитриевич Сахаров. Дадим ему слово?» В зале шум, крики: «Хватит! Мы его уже слышали! Надо заканчивать!»

Но Андрея Дмитриевича не смутишь. Он начал говорить. Говорил, что съезд не выполнил своей главной задачи – передать власть Советам. Что Горбачев был выбран председателем Верховного Совета без широкой дискуссии. Что многие не готовы к законодательной деятельности. Что в стране поднимаются опасные процессы, самый значимый из которых – нарастание недоверия народа к руководству страны.

Он говорил, говорил, говорил. В зале – шум, гам, крики. Но и аплодисменты: демократическая часть зала его поддержала.

Горбачев настаивал: «Всё, товарищ Сахаров. Заканчивайте. Товарищ Сахаров, вы уважаете съезд? Отключите микрофон».

Микрофон отключили.

Сахаров продолжал говорить, хотя его голос достигал в лучшем случае первого ряда. Но его слышали телезрители: трансляция не прерывалась. Наконец он собрал листки бумаги на трибуне, подошел к Горбачеву, положил их перед ним. Начал спускаться со ступенек. Горбачев резко отодвинул от себя стопку, три листка соскользнули со стола и плавно закружились.

Грянул гимн Советского Союза.

Сахаров выступал на съезде, будто он на ученом совете института физики разъясняет свои представления о барионной асимметрии Вселенной – запинаясь, сбивчиво, перескакивая с мысли на мысль. В научном сообществе это допустимо: все люди свои, понимают друг друга с полуслова. Иное дело – аудитория Кремлевского дворца съездов: тут слушали того, кто четко, напористо излагал идеи. Сахарова сгоняли аплодисментами с трибуны даже не потому, что были с ним не согласны, а потому, что просто не понимали, о чем он говорит, что пытается доказать…

Сейчас-то понимаешь: и Горбачев, и Сахаров на тот момент были деятелями уходящей эпохи. Хотя на съезде оба вели себя как победители.

Победители застоя. Ни один из них не сомневался, что властен и имеет право диктовать обществу свои правила жизни. Ну, победили они застой – и что дальше? Ни тот ни другой не предложили жизненной программы преобразований. У одного – перестройка и ускорение, у другого – права человека, но это все настолько было далеко от реалий, что в результате закончилось распадом гигантской страны.

Народ выкричался

С надеждой всматривался я в новые лица. Вслушивался в новые речи. С первого появления на трибуне привлек внимание депутат из Ленинграда Анатолий Собчак. Броский, подтянутый. Ироничная улыбка. Юрист. Не боялся брать слово, и слово его звучало убедительно. Острый на язык, с хорошей реакцией, он многих очаровал.

Проявились Станкевич, Болдырев, Галина Старовойтова, Константин Лубенченко, Илья Заславский, Андрей Себенцов, Александр Щелканов, Николай Федоров, Александр Крайко, Юрий Левыкин, Алексей Казанник, Юрий Андреев – можно назвать еще с десяток имен. Казалось, вот они, будущие штурманы новой страны. Помню в какой-то газете заголовок «Политики XXI века» и выразительный снимок: Горбачев и Станкевич, настоящее и грядущее государства.

На дворе давно уже XXI век – где эти политики? Где наши надежды? На политической сцене совсем другие лица, которых и близко не было на Первом съезде народных депутатов. Станкевич иногда мелькает в политических ток-шоу. Да, Собчак стал заметной фигурой. Заметен и Николай Федоров – сначала министр юстиции России, потом президент Чувашии, ныне первый вице-спикер Совета Федерации. Вот и все. Где остальные? Где эти надежды? Рассеялись.

Причин несколько. Первый съезд народных депутатов СССР – это не что иное, как шумное, многоречивое вече, эдакий кремлевский митинг, выступления на котором слушала вся страна. Многие депутаты стали властителями дум общества, но не политиками, не государственными деятелями.

И еще одна причина, почему яркие личности, блеснувшие с трибуны Первого съезда, так и не проявили себя. Через два года Советский Союз распадется. Возникнет Россия. Во главе ее – бывший народный депутат СССР Ельцин. У него своя команда, и в нее не вписывались те, кто ораторствовал в союзные времена. Так что и кузницей кадров всесоюзный Съезд Советов не стал.

И вот смотришь из 30-летнего далека на события мая-июня 1989 года и думаешь: а был ли смысл собирать это громоздкое властное образование? И не нахожу я ни одной позитивной причины. Ну разве что одну – народ выкричался. И все.

Лично у меня до сих пор ощущение, что я был свидетелем пожара. Огромного, всепожирающего, который при этом завораживает. Прекрасно знаешь, что беда, что горе людское, что гибнет имущество, а все равно – чувство восторга от пламени. Первый съезд народных депутатов и был началом того катастрофического пожара, который вскоре смел все. Осталось лишь пепелище…

 

Две тысячи двести пятьдесят

В работе съезда, открывшегося 25 мая 1989 года, приняли участие 2250 народных депутатов СССР, избранных сроком на пять лет. Из них 750 депутатов были избраны от территориальных округов (с равной численностью избирателей) и 750 – от национально-территориальных округов (по 32 депутата от каждой союзной республики, по 11 депутатов от каждой автономной республики, по 5 депутатов от каждой автономной области и, наконец, по одному от каждого автономного округа). Еще 750 депутатов представляли общесоюзные общественные организации, будучи избранными по квотам, установленным законом «О выборах народных депутатов СССР» 1988 года. По 100 мандатов получили делегируемые от Коммунистической партии Советского Союза, ВЦСПС и кооперативных организаций (колхозов и потребкооперации), по 75 – от ВЛКСМ, Комитета советских женщин, Всесоюзной организации ветеранов войны и труда, научных обществ, творческих союзов и еще 75 – от других общественных организаций, имеющих общесоюзные органы (в том числе по одному – от Общества борьбы за трезвость и Общества друзей советского кино).

Всего состоялось пять съездов народных депутатов СССР. Последний проходил в начале сентября 1991 года – сразу после ликвидации ГКЧП, в условиях начавшегося выхода из состава СССР союзных республик.

(Фото: ОЛЕГ ИВАНОВ/ТАСС, ВАЛЕРИЙ ХРИСТОФОРОВ/ТАСС, РИА НОВОСТИ, ВАЛЕРИЙ ХРИСТОФОРОВ/ТАСС)

«Благодарных Горбачеву в России очень мало»

мая 2, 2019

Нуждалась ли страна в горбачевской демократизации, чего в действительности хотели люди и почему все в итоге пошло вразнос? Своими размышлениями об этом в интервью «Историку» поделился генеральный директор Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ) Валерий Федоров

По масштабу воздействия эффект Первого съезда народных депутатов СССР весной 1989-го можно сравнить разве что с опытом, который человечество получило в ходе войны в Персидском заливе в 1990–1991 годах. Для советских людей этот съезд был первым в их жизни случаем, когда политика фактически творилась в прямом эфире. Точно так же война в Заливе стала первым в истории военным конфликтом, за которым весь мир наблюдал в режиме реального времени при помощи телевидения. После этого ни политика, ни война уже никогда не могли быть прежними…

Ожидания позднесоветского человека

– Как долго продолжалось это «включенное наблюдение» за политикой, которая творится в прямом эфире?

– Примерно полтора года – до Четвертого съезда народных депутатов в декабре 1990-го – советские люди в большинстве своем были прикованы к телевизору. Потом интерес резко пошел на спад. И дело не только в исчезновении эффекта новизны. Все большему числу людей становилось понятно, что само по себе «политическое говорение» – даже такое открытое, честное и прямое – не улучшает жизнь. Параллельно дебатам на съезде разваливалась экономика, рассыпался Союз, рушилась советская империя в Восточной Европе. И народ начал очень быстро охладевать к телевизионной демократии. Стало ясно, что как таковая она нас не спасет, нужно что-то другое. Что именно? Тут общесоюзного ответа не нашлось, и тогда на этот общественный запрос ответили политики более низкого, республиканского уровня. В итоге все закончилось распадом СССР.

– Михаил Горбачев начал с ускорения экономического развития, но потом активно занялся политической реформой. Как вы думаете, закладывалась ли политическая реформация изначально в программу перестройки или это была импровизация?

– Если верить Александру Яковлеву, которого многие называли и называют «главным идеологом перестройки», еще в 1985 году они с Горбачевым втайне от других коллег по Политбюро и ЦК КПСС считали коммунизм провалившимся проектом и задавались вопросом о том, как быстрее двигаться в сторону либеральной демократии и капитализма. Впрочем, доверять этому свидетельству Яковлева, мне кажется, стоит лишь условно. Даже если что-то такое в 1985-м и планировалось, то весьма узкой группой посвященных.

Вся же структура власти, не говоря уже об общественном мнении, была ориентирована не на политические, а на экономические и управленческие перемены. Они связывались персонально с Горбачевым как лидером нового поколения, с приходом которого прекратятся отвратительные «гонки на лафетах» (так в народе прозвали чуть ли не ежегодные похороны престарелых членов Политбюро) и система получит свежий импульс. То есть ожидания были совсем другими.

– Какими именно?

– Во-первых, всем хотелось какого-то движения, но в совершенно неясном направлении – как сейчас говорят, «движухи». Всеобщее настроение выразил Виктор Цой: «Перемен, мы ждем перемен!» Каких непосредственно перемен? Да какая, в сущности, разница: даешь любые перемены!

Во-вторых, очень сильны тогда были страхи, связанные с противостоянием с США. Все ждали новой разрядки, снижения международной напряженности, вывода советских войск из Афганистана, прекращения гонки вооружений. Был широкий запрос на ослабление конфронтации с Западом, на возврат к мирному сосуществованию.

Третий важнейший запрос был связан с желанием перейти от экономики дефицита к экономике изобилия. Всем страстно хотелось потреблять! Тем более что к этому моменту информация об успехах западного общества потребления, равно как и сами товары, произведенные западной индустрией, уже широко проникла за «железный занавес». Наша экономика товары такого качества и ассортимента не способна была произвести, это стало уже понятно каждому. Люди устали от постоянно нараставшего дефицита. Поэтому все очень ждали экономических изменений – разумеется, к лучшему.

Планы системных администраторов

– Были разные ожидания, но практически все они не выходили за рамки существующей системы, так получается?

– Совершенно верно. Речь шла лишь о модернизации системы – по венгерскому ли, по югославскому ли образцу (Китай тогда еще не был образцом) – или о создании какой-то новой версии, «постбрежневского» социализма. В этом смысле новый курс выглядел абсолютно логично – как попытка ускорения социально-экономического развития, как попытка сдвинуть с места нашу застопорившуюся экономическую махину, придать ей новый импульс. Импульса, однако, не получилось: напротив, произошла разбалансировка бюджетной системы с тяжелыми последствиями. Это стало ясно уже к 1987–1988 годам. Зато неожиданно легко, ненатужно страна восприняла гласность, открытость, разрядку в отношениях с Западом. И когда Горбачев понял, что в экономике прорыва не будет, он перенес центр тяжести на реформирование управленческой и политической системы.

– Зачем понадобилась демократизация, если рассуждать рационально? Что она могла дать в практическом смысле для решения тех проблем, о которых вы говорили?

– Я думаю, что поначалу это был не более чем лозунг, которым Горбачев хотел обозначить новый курс и легитимировать его в глазах общества. Причем это шло в одном флаконе с социализмом: «Больше социализма, больше демократии!» Нужно было расшевелить проржавевшую и притормозившую управленческую машину брежневизма, растормошить ее и перевести на новые рельсы. А для этого надо было забрать руль у представителей старых партийных кланов, и Горбачев сделал это довольно быстро и энергично. В 1985, 1986, 1987 годах прежние партийные кадры, десятилетиями сидевшие в своих креслах, массово отправлялись на пенсию – и члены ЦК, и министры, и секретари обкомов.

На смену им пришли «заднескамеечники» – те, кто давно уже рвался к власти, но кому брежневская элита этой власти не давала. Они приходили как «прорабы перестройки», с мандатом все поменять к лучшему. Но курс на перемены и создал те разрывы, зазоры в политической ткани общества, куда быстро рванули представители советского андерграунда: националисты, монархисты, фундаменталисты, либертарианцы и т. д. Зашевелились самые разнообразные общественные силы – в России чуть попозже, на окраинах пораньше. Стали возникать всякого рода народные фронты, и в какой-то момент процесс стал уже неуправляемым.

– Была ли оправдана в этой ситуации ставка на власть Советов как альтернативу партийным структурам?

– Такое решение идеологически обосновывалось как возвращение к истинному социализму, освобождение его от сталинских извращений и в данном контексте выглядело вполне законным и справедливым. На деле же это было изобретением совершенно новой модели управления, которая продержалась в России до 1993 года – до расстрела Борисом Ельциным Белого дома. Для системы, как оказалось, это был абсолютно самоубийственный ход, потому что Советы при коммунистах всегда, начиная с так называемого «мятежа левых эсеров» 1918 года, были чистой бутафорией.

Поскольку единственным управленческим механизмом в стране на протяжении 70 с лишним лет была коммунистическая партия, то лишение ее властных рычагов привело к тому, что управленческая вертикаль стала сыпаться. КПСС – это стержень, на котором держалась вся система. Стержень исчез – и рухнул политический строй, а с ним и вся страна.

Это была колоссальная управленческая ошибка Горбачева, вероятно главная. Ведь все соцстраны, где компартия выпустила власть из рук, рухнули, а все соцстраны, где она сохранила свои позиции, продолжают существовать и развиваться – это Китай, Вьетнам, Лаос, КНДР, Куба…

Генезис антикоммунизма

– Насколько был высок в позднем СССР градус антипартийных, антикоммунистических настроений?

– Критические настроения по отношению к компартии существовали всегда, но они находились под жестким контролем КГБ. Есть масса задокументированных свидетельств об «антисоветских разговорчиках» среди представителей рабочего класса – про интеллигенцию и говорить нечего. Но антикоммунизм ни в коем случае не был социальным идеалом, да и не мог им быть.

Между тем разложение идейной доктрины всегда начинается с ересей, которые не ставят под сомнение ее ключевые составляющие, но требуют «что-то поменять в консерватории». Так и у нас: социальным идеалом стал «социализм с человеческим лицом» типа венгерского или югославского, максимум – шведского. Это такой брежневизм, но с большей свободой и…

– …с колбасой.

– Совершенно верно! Поэтому реальное усиление антикоммунизма началось по мере того, как стали раскручивать гайки, как стал слабеть каркас власти, по мере того, как мы, поднимая «железный занавес», все больше осознавали, что та система, которая есть у нас, мягко говоря, неэффективна. И если мы хотим жить лучше, свободнее, зажиточнее, то нам нужно что-то другое и это что-то другое не надо изобретать, поскольку оно уже есть в США и Европе, и это капитализм. Нужно только взять его на блюдечке с голубой каемочкой и перенести сюда.

И вот тут антикоммунизм уже пошел вширь и вглубь, появились политические организации, которые стали поднимать на щит самые разные идеологии – от анархо-синдикализма до крайнего либертарианства. Внутри КПСС обозначились расколы. Большинству населения стало ясно, что время коммунизма истекло. Идея перестала быть материальной силой.

Ну а что осталось от КПСС без коммунистической идеи? Только аппарат управления. Но кто же захочет содержать армию священников, если Бог умер? Причем аппарат управления во главе с Горбачевым с этим самым управлением явно не справлялся, ведь с каждым годом жизнь становилась все хуже.

– Но разве коммунистическая идея не начала сыпаться задолго до Горбачева и он сам в известном смысле не был порождением ее обрушения?

– Еще при Брежневе все, включая партийную элиту, перестали верить в реалистичность заявленной конечной цели – построения коммунизма. Как шутили тогдашние острословы, обещанный к 1980 году коммунизм заменили на Олимпиаду. Ориентиры были потеряны, система начала работать на собственное воспроизводство, то есть топтаться на месте. Импульс иссяк, главной задачей стало банально удержаться на плаву, причем в конфронтации с половиной мира. Риторика о соревновании двух систем – капитализма и социализма – теперь уже не воспринималась, ведь всем стало понятно, что это соревнование нами проиграно – и не с точки зрения ракет, а с точки зрения, скажем так, колбасы, обуви, одежды, телевизоров и т. д. В недрах брежневизма вырос и созрел запрос на более сытую, интересную, разнообразную и свободную жизнь. И этот запрос подготовил приход Горбачева, когда буквально через несколько лет коммунизм был уже повержен в прах.

«Почему вы правите нами?»

– Немаловажную роль в крахе коммунистической идеологии сыграли скелеты в шкафу или так называемые белые пятна советской истории…

– Для любого режима важен исторический фундамент, на котором зиждется его легитимность. Для СССР таким фундаментом стала победа над царизмом, буржуазией и империализмом, а затем победа в войне против фашизма. Демонтаж этого фундамента начался с демонтажа «мифа о революции».

В рамках курса на гласность стали открываться архивы, печататься воспоминания и ранее запрещенные художественные произведения, например «Красное колесо» Александра Солженицына. Довольно быстро выяснилось: то, что мы знаем о революции и Гражданской войне, в значительной мере отличается от того, что было на самом деле. Резко усилились сомнения, что в 1917 году мы сделали правильный исторический выбор, что мы идем (а за нами вся планета) в единственно верном направлении, что мы – это и есть будущее мира… Наоборот, стало казаться, что мы зашли куда-то не туда, и риторика возвращения к истинному социализму сменилась лозунгами типа «вернуться на столбовую дорогу цивилизации». А значит (хотя это не говорилось прямо), к капитализму. Это был, по сути, конец перестройки и Горбачева вместе с ней, хотя он, маневрируя и мимикрируя, продержался у власти еще пару лет.

– На ваш взгляд, гласность – это ошибка Горбачева?

– Конечно. Для коммунистического строя свобода слова – это невозможная вещь. Разумеется, определенный люфт в рамках системы допускался: в социалистической Югославии, скажем, эротические журналы продавались свободно, и это не подрывало ее строй. Но любое посягательство на идеологическую доктрину должно было пресекаться сразу, поскольку подобный плюрализм в обществе, построенном на тотальной государственной собственности и партийной монополии, губителен для системы.

Так что если уж ты этот процесс начал, ты должен его вовремя остановить (если, само собой, успеваешь это сделать и если у тебя хватает на это сил) – либо эта волна рано или поздно сметет все и вся, включая тебя самого. У Дэн Сяопина хватило ума и сил остановиться (китайское «гробокопательство» завершилось провозглашением замечательной формулы: «В деятельности Мао Цзэдуна было 70% правильного и 30% неправильного»). У Горбачева – нет, и в результате у коммунистической власти исчезла легитимная основа, был утрачен ответ на вопрос: «Почему вы правите нами?» Раньше ответ был: потому, что коммунизм – это будущее мира; наше учение всесильно, поскольку оно верно; мы создаем лучшую жизнь, за нами – грядущее. Теперь же открылось, что власть в 1917 году была захвачена нелегитимно, что были принесены огромные жертвы и что они принесены большей частью впустую, что мы отстали, а не перегнали наших оппонентов, что мы – не будущее, а какой-то глухой тупик.

Был ли шанс?

– В контексте того, о чем вы сейчас говорили, это Горбачев, с вашей точки зрения, развалил «советский проект» или все-таки он его получил в том состоянии, когда хорошего выхода из ситуации уже не было?

– Я думаю, хороший выход был в середине 1970-х, когда у Леонида Брежнева случилась клиническая смерть. Тогда еще была разрядка, США с поражением выводили войска из Вьетнама, а мы развивались достаточно интенсивно. Это был неплохой момент для прихода к власти новой генерации руководителей и активного запуска экономической реформы (косыгинской). Но Брежнев остался на посту генсека, и система стала деградировать. Нас подкосило отсутствие механизма смены власти (за исключением случаев смерти лидера или его свержения путем переворота) – точно так же, как нашу экономику, по мнению многих экспертов, погубило отсутствие механизма вывода из строя неэффективных мощностей (что исключало необходимое конструктивное разрушение и широкомасштабный инновационный процесс).

Конечно, к 1985 году все уже было сильно запущено. К тому же нагрузка на советскую экономику ввиду очередного, рейгановского витка гонки вооружений возросла критически, а параллельное падение цен на нефть выбило еще одну подпорку нашего бюджета. На этом фоне относительно сытые 1970-е годы уже казались чуть ли не золотым веком.

В довершение ко всему Горбачев и его команда совершили целый ряд ошибок, чем серьезно усугубили ситуацию. Это и антиалкогольная кампания 1985 года, которая сильно ударила по государственному бюджету, и идея ускорения (купить современное иностранное оборудование и с его помощью насытить наш потребительский рынок), которая с треском провалилась. К этому моменту весь механизм был настолько экономически неэффективен, что большая часть этого оборудования так и не была смонтирована и просто сгнила под дождем. Система пошла вразнос…

– Однако идея светлого капиталистического будущего как панацея от всех свалившихся бед возникла далеко не сразу…

– Поначалу все мыслилось инерционно, то есть ожидались какие-то новые элементы, которые не меняли бы саму суть, не подрывали бы власть партии и не перечеркивали основные «завоевания социализма», но при этом позволяли бы людям жить более свободно, спокойно и зажиточно. Никто не мечтал о приватизации, скажем, Норильского горно-металлургического комбината. Максимум, о чем думали, так это о малой приватизации – парикмахерские, кафе, клубы, магазинчики. Это казалось нормальным, давно назревшим, ведь многим было понятно: существующая система с проблемами обеспечения не справится никогда. То, что произошло на самом деле, совершенно не отвечало никаким ожиданиям и надеждам людей. Отсюда такая мощная негативная реакция на «чубайсовский» вариант приватизации, которая не исчезла даже сегодня, спустя четверть века.

– Как сейчас, по прошествии 30 лет, население нынешней России оценивает перестройку? И помнят ли люди вообще об этих событиях?

– Сегодня у нас есть три группы мнений. Первая – это самые молодые наши соотечественники, для кого Горбачев – уже далекое прошлое. Они либо вовсе ничего не знают о том времени и затрудняются ответить на вопросы о нем, либо считают, что Горбачев, наверное, хотел как лучше, но у него не получилось. Хотя в основном он им не интересен и не близок, он не их герой.

Вторая группа мнений – старшее поколение, те, кто социализировался в советское время и чего-то добился до 1991 года. Это главным образом ярые противники Горбачева: они называют его глупцом либо предателем, иностранным агентом, уверены, что он сознательно развалил СССР, что таким было его задание и он это задание выполнил.

Третья группа – преимущественно средний возраст, те, кто родился в последнее советское десятилетие, но толком советскую жизнь испытать не успел, а социализировался уже в 1990-е. Они чаще всего полагают, что Горбачев хотел как лучше, но не справился с управлением и в итоге все пошло под откос. Себя я, пожалуй, отнесу именно к этой группе, хотя я немного старше.

Таким образом, тех, кто бы Горбачева защищал и говорил, что он все сделал правильно, и был бы благодарен ему за то, что он дал нам свободу, практически нет. Абсолютное большинство считает, что это был слабый лидер, который завел нас не туда. А может быть, и с самого начала хотел нас не туда завести. Благодарных Горбачеву в России очень мало.

(Фото: РИА НОВОСТИ)