Чемодан без ручки

Все это «наследие Маркса» хранится в самом центре Москвы – в здании бывшего Института марксизма-ленинизма, что на Большой Дмитровке. Ныне здесь расположен Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).

В последние десятилетия предметы, связанные с именем основоположника марксизма, почти не экспонируются, за ними следят всего несколько человек – в большинстве своем даже не музейщиков, а архивистов, на попечение которых и был в свое время передан Музей Карла Маркса и Фридриха Энгельса, существовавший при Институте марксизма-ленинизма.

Почему в архивных фондах хранятся музейные экспонаты – отдельный вопрос. Можно, конечно, все списать на неразбериху начала 1990-х, когда коллекцию музея сначала временно, а потом и насовсем в буквальном смысле слова сдали в архив. Однако главная причина, вероятно, состоит в том, что в наши дни собранная большевиками коллекция – как чемодан без ручки: и бросить жалко, и тащить (вернее, содержать за счет государства) обременительно. И с этим не поспоришь: даже в советские годы экспонатами Музея Маркса и Энгельса любовались либо искренне преданные марксизму-ленинизму граждане, либо люди, попавшие туда по разнарядке. Чего уж говорить о сегодняшнем дне! О коллекции, которая когда-то была на вес золота, а теперь мало кому интересна, «Историку» рассказала заместитель начальника Отдела обеспечения сохранности документов РГАСПИ, кандидат исторических наук Елена Мягкова.

Мозговой центр марксизма-ленинизма

«Идея создать первый в мире музей, посвященный классовой борьбе пролетариата, а также личностям и трудам главных идеологов этой борьбы, возникла еще в 1919 году», – говорит Елена Мягкова. Разработать концепцию такого музея поручили известному марксоведу, историку и общественному деятелю Давиду Борисовичу Рязанову. Однако Рязанов видел свою задачу гораздо шире: по его мнению, стране был нужен не просто музей, а целый научно-исследовательский институт по изучению наследия Маркса и Энгельса. Музей же, по мысли историка, должен был стать всего лишь одним из подразделений такого исследовательского центра.

Замысел Рязанова воплотился в 1921 году, когда был основан Институт Маркса и Энгельса (ИМЭ). Сверхзадача, по словам Елены Мягковой, заключалась в том, чтобы доказать на теоретическом уровне и продемонстрировать при помощи собранных со всего мира экспонатов: социалистическая революция в «отсталой» России – отнюдь не случайность и не прихоть большевиков, а закономерное явление, выстраданное всем ходом мировой истории, вершиной которой и стала эта революция.

С самого начала ИМЭ оказался в ведении ЦК партии. Таким образом, он был выделен из ряда обычных государственных учреждений (библиотек, архивов и музеев) и даже структур Академии наук. В соответствии с этим статусом именно ИМЭ имел право определять, как надо разрабатывать концепцию истории классовой борьбы и революционного движения.

Впрочем, уже в это время он был не единственным в стране центром по изучению теории и практики марксизма. Еще в 1920 году появилась структура с весьма сложным и красноречивым названием – Комиссия для собирания и изучения материалов по истории Октябрьской революции и истории Российской коммунистической партии (Истпарт).

А в 1923 году был создан Институт Ленина, главной задачей которого стало изучение накопленного к тому моменту российского революционного опыта. Позже, в 1928-м, Истпарт объединили с Институтом Ленина, однако эта новая структура просуществовала недолго. Уже в 1931 году решено было объединить все имевшиеся в стране марксистские think tanks в один научно-исследовательский проект: так был образован Институт Маркса – Энгельса – Ленина (ИМЭЛ). Когда умер Иосиф Сталин, ИМЭЛ переименовали в ИМЭЛС, но после XX съезда партии буква «С» по понятным причинам из аббревиатуры выпала. В 1956 году структура, по-прежнему напрямую подчинявшаяся ЦК КПСС, получила новое название – Институт марксизма-ленинизма (ИМЛ). Под таким названием она и канула в Лету вместе с СССР в смутном 1991-м.

Кабинетная работа

«ИМЭЛ наследовал структуру предшествовавших ему институтов, в его составе были научно-исследовательский центр, библиотека и два музея – Музей К. Маркса и Ф. Энгельса и Музей В.И. Ленина, – рассказывает Елена Мягкова. – Работа всех этих подразделений велась в рамках так называемых тематических кабинетов – идеологических и исторических». Идеологические кабинеты (то есть кабинеты философии, права, социализма, политэкономии, социологии) изучали происхождение и содержание марксизма как учения. Сферой же научного интереса кабинетов исторических стала практика марксизма, в том числе по отношению к отдельным странам: существовали кабинеты по истории 1-го и 2-го Интернационала, Германии, Франции, Англии, Америки и др.

По словам Елены Мягковой, приоритетное изучение революционного опыта Англии, Франции и Германии было обусловлено прежде всего положениями работы Владимира Ленина «Три источника и три составных части марксизма», в которой утверждалось, что своим происхождением марксизм обязан английской политической экономии, французскому утопическому социализму и немецкой классической философии. В итоге коллекции института по Англии, Франции и Германии оказались самыми значительными. «Особое внимание, конечно, уделялось родине Маркса и Энгельса – Германии», – уточнила наша собеседница.

Институт не только собирал и изучал материалы о жизни и деятельности основоположников марксизма. Он успешно реализовывал еще одну задачу – пропаганду идей Маркса, Энгельса и Ленина. С этой целью ИМЭЛ, а потом и ИМЛ, без устали издавал труды классиков в составе полных собраний и просто собраний сочинений. Одновременно работы идеологов рабочего движения выпускались в виде тематических сборников, а также отдельных брошюр. Суммарный тираж этих изданий исчислялся десятками миллионов экземпляров: в любом уважающем себя советском книжном магазине целый отдел занимался продажей сочинений основоположников марксизма-ленинизма. А ведь еще нужно было снабжать произведениями Маркса, Энгельса и Ленина братские компартии, а в послевоенный период – и страны социалистического лагеря.

Кроме того, институт издавал (с соответствующими комментариями, разумеется) работы философов и политических мыслителей, входивших в круг интересов тематических кабинетов. Это был колоссальный труд, требовавший от исполнителей высочайшей квалификации. Не случайно в штат ИМЭЛ всегда зачислялись не просто политически лояльные, но и широко образованные сотрудники: так, одним из важнейших условий приема на работу было знание иностранных языков.

Охота за сокровищами

Свою коллекцию Институт Маркса и Энгельса собирал практически с нуля. Еще в 1921 году Ленин писал Рязанову: «Собрать все (слово «все» подчеркнуто) письма Маркса и Энгельса важно, и Вы это сделаете лучше других». Предполагалось, что вопрос цены не стоит. Сам Рязанов и специально оплачиваемые корреспонденты ИМЭ вели активную работу за границей, тщательным образом изучая содержимое антикварных и букинистических магазинов в поисках подлинных артефактов, принадлежавших Марксу и его другу и соавтору. Прежде всего институт интересовали личные вещи, рукописи, брошюры и книги классиков марксизма, периодические издания, в которых они печатались хотя бы единожды, а также материалы, которые в той или иной мере касались теории марксизма и истории классовой борьбы.

Сотрудники института с самого начала его работы скрупулезно собирали сведения об интересующих их артефактах, следили за новостями аукционных домов, вели огромную переписку с родственниками Маркса и другими правообладателями. «В Европе в 1920-е годы на Институт Маркса и Энгельса работала целая сеть корреспондентов: больше всего в Германии – шесть человек, во Франции – трое, в Англии и других европейских странах – по одному, – поясняет Елена Мягкова. – Эти люди за приличные гонорары, которые они получали от Советского государства, готовы были изо дня в день разыскивать и покупать раритеты, относящиеся к жизни и деятельности основоположников марксизма». От корреспондентов требовалось точное следование присылаемым инструкциям, имела место строгая отчетность. Их финансовые траты тщательно проверялись, ведь счет шел не на копейки: собирая с миру по нитке столь значимые с идеологической точки зрения артефакты, Советский Союз не скупился.

Елена Мягкова рассказывает, что государство выкупало раритеты у родственников и наследников Маркса даже в самые голодные годы. Так, в разгар голода в Поволжье, в июне 1921 года, постановлением Оргбюро ЦК РКП(б) Рязанову разрешили поездку в Германию на полтора месяца с ассигнованием в размере 50 тыс. рублей золотом, которые ему следовало потратить на покупку «наследия Маркса». Чуть позже, уже в сентябре 1921 года, когда Рязанов оказался на месте и увидел, что стоимость заинтересовавших его собраний по истории социализма, анархизма и рабочего движения превышает выписанную сумму, он обратился к Ленину с просьбой о выделении дополнительных ассигнований. Резолюция вождя на прошении Рязанова была предельно лаконичной: «Решено дать еще 75 000. Ленин».

Фонды института пополнялись не только личными вещами и рукописями Маркса и Энгельса, разысканными в Европе, но и научными изданиями: сюда поступали все посвященные теории марксизма и истории классовой борьбы книжные новинки, выходившие в Советском Союзе и за рубежом.

Еще одним источником роста коллекции стали… крупнейшие советские музеи и библиотеки. «В качестве государственного хранилища всех оригинальных документов, имеющих непосредственное отношение к деятельности Маркса и Энгельса, ИМЭ располагал правом изъятия упомянутых оригинальных документов из любых государственных учреждений Союза ССР, – говорит Елена Мягкова. – Список хранилищ, которым пришлось делиться с Институтом Маркса и Энгельса, впечатляет: Эрмитаж, Русский музей, Государственный исторический музей, Музей изящных искусств (ныне ГМИИ имени А.С. Пушкина), Ленинская библиотека (ныне РГБ), Государственная публичная библиотека имени М.Е. Салтыкова-Щедрина (ныне РНБ) и многие другие. Все они должны были подвергнуть ревизии свои хранилища «в целях передачи институту материалов (книги, гравюры, литографии, картины, рисунки, манускрипты и пр.), имеющих социально-политическое значение и входящих в круг изучения Института К. Маркса и Ф. Энгельса»».

Источником комплектования института были и национализированные собрания, в частности библиотеки и коллекции артефактов дворянских усадеб. «Одна из богатейших коллекций, поступивших в институт, – это собрание адвоката Владимира Танеева (старшего брата композитора Сергея Танеева), которое включало книги по истории социализма, а также гравюры, посвященные событиям Великой французской революции, – рассказывает Елена Мягкова. – В 1918 году Владимиру Танееву выдали удостоверение Комиссариата имуществ Российской Республики, согласно которому принадлежавшее ему здание, где хранились важные артефакты, не подлежало уплотнению (это было сделано с целью, чтобы коллекция не разошлась по частям). В 1927 году, уже после смерти владельца, эта коллекция поступила на хранение в ИМЭ».

Нельзя сбрасывать со счетов и активную позицию в отношении сохранения наследия Маркса многих зарубежных политиков, деятелей науки и культуры и простых граждан. Открытие в Москве Музея Маркса и Энгельса как самостоятельного структурного подразделения в 1962 году вызвало широкий резонанс в Европе: художники, скульпторы, самые разные сочувствующие Советскому Союзу люди стали присылать в дар ИМЛ вещи и документы. Разумеется, художественная ценность таких пожертвований была различна.

Торг и шантаж

Впрочем, бывали случаи, когда на неистребимом бескорыстном влечении советских идеологов ко всему связанному с Марксом и Энгельсом некоторые несознательные иностранные граждане стремились как следует подзаработать. Это прежде всего имеет отношение к приобретению артефактов на аукционах и в магазинах европейских антикваров.

Непростыми были и переговоры корреспондентов института с родственниками основоположников марксизма. Наследники то хотели продавать, то отказывались, то разрешали, например, сделать копии с документов, то запрещали. Позиция потомков сильно зависела, конечно, от их политических взглядов, уровня образования и финансового положения. Подчас имели место настоящий торг и намеренное завышение цен.

Так, в конце 1970-х годов дирекция ИМЛ вела активную переписку с правнуком Маркса Полем Лонге. В одном из писем Лонге просил озвучить конкретные цифры в связи с намерением представителей Советского государства приобрести у него раритеты, а чуть позже сообщил, что, не имея точного ответа от ИМЛ, он получил предложение от другого покупателя (речь шла о первом томе «Капитала», собрании сочинений Генриха Гейне и кресле, принадлежавших Лауре Лафарг, дочери Маркса). Предприимчивый правнук назвал сумму, которую готов выложить конкурент (110 тыс. франков), и заверил сотрудников института в своей готовности отдать им приоритет, если эта сумма будет выплачена ему на территории Франции в ближайшее время. В итоге представители советского посольства во Франции заключили с ним договор купли-продажи с минимальными проволочками, совершенно не торгуясь.

Все эти усилия увлеченных собирателей «наследия Маркса» не пропали даром: по данным Елены Мягковой, к началу 1930 года в архивный фонд поступило 15 тыс. подлинных рукописей Маркса и Энгельса и 175 тыс. фотокопий, сделанных с оригиналов. При этом книжный фонд к тому времени насчитывал уже 250 тыс. экземпляров книг и журналов, а музейный – более 150 тыс. предметов!

Музей как средство пропаганды

Однако купить раритеты – это только половина дела. Необходимо было с их помощью развернуть широкую пропагандистскую работу. С этой целью еще в бытность отдельно существовавших Института Маркса и Энгельса и Института Ленина были созданы соответствующие музеи. После слияния институтов в единую структуру объединения музеев под одну крышу не произошло: Музей Ленина обосновался в бывшем здании Московской городской думы, по соседству с Историческим музеем, а Музей Маркса и Энгельса – в районе Музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, в особняке Вяземских-Долгоруковых в Малом Знаменском переулке, спешно переименованном в улицу Маркса и Энгельса.

О первых шагах музея немецких идеологов рабочего движения можно говорить в связи с организованной в 1928 году выставкой «Жизнь и деятельность Карла Маркса и Фридриха Энгельса», которая была приурочена к 80-летию издания «Манифеста Коммунистической партии». На выставке было представлено 4 тыс. экспонатов!

«Удивительно, как удалось разместить столько материалов в маленьком зале, который для этого предназначался! – отмечает Елена Мягкова. – Впрочем, о современных принципах экспонирования не могло быть и речи: предметы были просто выложены на витрины, картины плотно развешаны по стенам. При этом концепция выставки была стройной и идеологически продуманной: главная цель – показать добытые богатства населению».

Между тем основной проблемой музея оказался отнюдь не недостаток выставочных площадей или самих экспонатов. Довольно быстро выяснилось, что его не получается сделать народным в самом прямом смысле этого слова. Действительно, о чем могла поведать простому рабочему или крестьянину рукопись Маркса на немецком языке? Или, например, документы эпохи Крестьянской войны (тоже ведь классовая борьба!) в Германии 1524–1525 годов, и также на немецком? Да и в переводе подобные тексты вряд ли могли без особых пояснений и комментариев что-то дать посетителям музея. Ведь для этого нужно было как минимум знать контекст, представлять себе время, когда появился тот или иной документ. Для тех, у кого не было в кармане диплома об окончании Института красной профессуры или Высшей партийной школы, это представлялось непосильной задачей. Причем и в 1930-е, и в 1960-е годы, не говоря уже о 1980-х, когда и без того невысокий интерес к музею еще больше упал.

Плановая реконструкция

В 1988 году музей закрыли на плановую реконструкцию. Фонды, дабы высвободить площади под ремонт, временно перевезли в Центральный партийный архив (ЦПА), в здание на Пушкинской улице (позже ей вернули историческое название Большая Дмитровка). Экспонаты сложили на временное хранение в отдельных комнатах и занялись реставрационными работами. Однако в 1991 году, не выдержав собственной реконструкции, рухнул советский строй. Незадолго до этого, летом 1991-го, ИМЛ переименовали в Институт теории и истории социализма, а в конце того же года и вовсе упразднили.

Вскоре, правда, на его базе был создан Российский независимый институт социальных и национальных проблем, который, в свою очередь, в 2001-м преобразовали в Институт комплексных социальных исследований РАН. Через четыре года эта структура вошла в состав Института социологии РАН.

Другие структурные подразделения бывшего ИМЛ тоже начали жить собственной жизнью. Музей Ленина в качестве отдельного фонда вскоре был передан Государственному историческому музею. А вот Музею Маркса и Энгельса повезло меньше. Часть собрания, которая еще не была перевезена на момент ремонта, также отправилась в здание Центрального партийного архива, как говорится, до выяснения обстоятельств. Позже к ЦПА присоединили Архив и музей ЦК ВЛКСМ – и на базе этих двух структур был образован Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории, который в 1999 году переименовали в Российский государственный архив социально-политической истории. Здесь, как мы уже знаем, и хранятся сегодня экспонаты бывшего Музея Маркса и Энгельса.

Невиданный в истории архивного дела случай: 180 тыс. единиц хранения (за исключением тех экспонатов, которые были утеряны при перевозке и пострадали при затоплении подвалов старого музея) оказались частью не музейного, а архивного фонда. В результате, как деликатно выражаются архивисты, вот уже несколько десятилетий музейное собрание хранится «по архивным правилам». Огромная коллекция в наши дни носит сугубо бюрократическое название – Фонд № 654. Попытка сочетать системы архивного и музейного учета, разумеется, приводит к множеству нелепостей. Значительная часть коллекции с трудом переносит условия хранения в неприспособленных для этого помещениях.

Между тем в музейном собрании упраздненного ИМЛ – не только такие «идеологические» артефакты, как ордена и медали, значки, монеты, купюры, почтовые марки, плакаты, листовки, брошюры, издания братских коммунистических партий, но и, например, десятки тысяч томов антикварных изданий на многих языках мира. Причем это не одни лишь сочинения о политике, но и книги по истории военного костюма, истории моды, редкие гравюры, произведения европейской живописи, скульптура и прочие культурные ценности. По словам Елены Мягковой, самый древний документ, который хранится в фондах архива, – это «Постановление Парижского парламента по вопросу о торговой деятельности в городе Аррасе», которое было написано на пергаменте в 1353 году. В нем говорится о непомерных налоговых сборах: именно они, по мысли историков, стали одной из причин полыхнувшего в 1358 году во Франции народного восстания – Жакерии, которую современники называли «войной недворян против дворян» (согласно логике марксизма-ленинизма, еще один исторический пример классовой борьбы).

Средства на содержание коллекции бывшего ИМЛ выделяются крайне скудно. Маркс и Энгельс ныне не «в тренде», значит, не «в тренде» и все, что с ними так или иначе связано. Что уж говорить, если даже в год 200-летия со дня рождения основоположника марксизма никаких изменений в судьбе собранных со всего мира экспонатов так и не произошло. Они как лежали, так и лежат, обрастая пылью и ветшая, там, куда их поместили в конце 1980-х – начале 1990-х годов. Правда, в Государственном центральном музее современной истории России (бывшем Музее революции) все-таки пройдет посвященная юбилею Карла Маркса выставка, основу которой составят экспонаты из собрания бывшего ИМЛ. Она должна открыться в мае. Однако туда поедет лишь малая доля того, что хранится в запасниках РГАСПИ…

Хранители всех этих несметных музейных богатств не обольщаются по поводу их дальнейшей судьбы. Они прекрасно понимают, что сегодня артефактами, имеющими отношение к жизни и деятельности классиков марксизма (а уж тем более к истории классовой борьбы), никого не заинтересуешь. Хранители не ропщут. Они беспокоятся только о том, что до следующего Марксова юбилея большинство с таким трудом добытых экспонатов, вполне может статься, просто не доживет.