День 14 июля

Каждый год Франция пышно отмечает национальный праздник – День взятия Бастилии. Почему стихийный штурм к тому времени утратившей былое значение крепости в представлении французов стал едва ли не важнейшим событием их революции?

Взятие Бастилии 14 июля 1789 года. Худ. Ж.-Б. Лаллеман

Выбор 14 июля в качестве даты национального праздника был сделан спустя почти сто лет после революции – в 1880 году. О том же, что на самом деле происходило в тот день, помнят сегодня, пожалуй, лишь историки. Да и зачем? «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман…» Ведь по большому счету само по себе взятие Бастилии было не более чем одним из многих эксцессов, сопровождавших явление, которое потом назовут Французской революцией.

Однако что же в действительности произошло в середине лета 1789 года?

Недальновидный поступок короля

12 июля в Париже узнали, что днем ранее Людовик XVI отправил в отставку Жака Неккера, возглавлявшего его правительство. Король имел все основания для недовольства министром. Созванные по совету Неккера Генеральные штаты за два месяца работы не только ничего не сделали для преодоления финансового кризиса, ради чего их, собственно, и собирали, но и предъявили необоснованные, с точки зрения монарха, претензии на верховную власть, провозгласив себя Национальным, а затем и Учредительным (то есть составляющим Конституцию) собранием. Однако решение об отставке министра – сам по себе достаточно рутинный акт – было принято далеко не в лучшей ситуации, что повлекло за собою тяжкие и непредвиденные последствия.

Неккер пользовался репутацией – не слишком, правда, заслуженной – настоящего финансового гения, а потому отстранение его от дел очень не понравилось держателям государственных ценных бумаг, испугавшимся, что этот акт приближает банкротство монархии. Буржуазия заволновалась. У городских низов был свой повод для недовольства: зерно, собранное в предыдущем, не сказать чтобы благоприятном году, подходило к концу и цены на хлеб в преддверии нового урожая достигли максимума. В те дни юный русский граф Павел Строганов писал отцу из столицы Франции: «Теперь в Париже есть премножество войск собраны, чтобы от возмущениев удерживать народ, которой везде ужасно беден».

Впрочем, общественное мнение самого Парижа связывало сосредоточение войск в городе и его окрестностях не столько с угрозой голодного бунта, сколько с возможным роспуском Национального собрания. Циркулировали фантастические слухи об «аристократическом заговоре» против «патриотов», каковыми считали себя сторонники Собрания, и о намерении двора уморить столицу голодом. В Пале-Рояле самозваные ораторы весь день разогревали публику зажигательными речами. Произошедшая ближе к вечеру в саду Тюильри стычка между патрулировавшей город королевской кавалерией и агрессивно настроенной толпой еще больше подлила масла в огонь. Хотя на деле обошлось без жертв, разносилась молва, что командир кавалеристов принц де Ламбеск лично зарубил саблей некоего почтенного старца.

В отсутствие Бонапарта

Город забурлил. В ночь на 13-е были сожжены таможенные заставы на въездах в Париж и разграблен монастырь Сен-Лазар. Столицу постепенно охватывала анархия. Распространялись панические настроения: парижане боялись и введения войск в город, и бесчинств маргиналов. Утром в Ратуше собрались выборщики (избиратели второй ступени) во главе с Жаком де Флесселем, купеческим прево Парижа (аналог должности мэра), и постановили учредить фактически новый муниципалитет – Постоянный комитет – и городскую милицию, которая должна была поддерживать порядок на улицах, а в случае необходимости – защитить людей от королевской армии.

Между тем само правительство не проявляло признаков жизни. Стоявшие на Марсовом поле войска не получали приказов из Версаля и чувствовали себя покинутыми. По существу, вся ответственность за принятие решений легла на плечи военного коменданта столицы барона де Безенваля, который явно был не готов к такой ноше. Боевой офицер в далекой молодости, он давно уже превратился в утомленного жизнью куртизана, озабоченного лишь поиском благоволения монаршей четы. Находясь последнее время в немилости у королевы, барон избегал каких-либо резких действий, способных усугубить шаткость его положения при дворе.

Сложившаяся же в Париже ситуация требовала от него решительных шагов – таких же, которые в схожих обстоятельствах шесть лет спустя предпринял генерал Бонапарт, расстреляв повстанцев картечью. Но Безенваль не был Бонапартом. Утром 14 июля, когда толпы парижан, требуя оружия, окружили Дом инвалидов, он увел королевские войска из столицы, бросив на произвол судьбы тех, кто охранял военные объекты. Узнав об этом, гарнизон Дома инвалидов сдался, передав осаждавшим десятки тысяч ружей и 20 пушек. Впрочем, пороха там было мало, и толпа отправилась за ним в Бастилию.

Взятие Бастилии

Построенная в XIV веке, крепость Бастилия когда-то составляла важную часть укреплений Парижа, а затем была политической тюрьмой. Но к 1789 году она лишилась и той и другой функций. Правительство даже приняло решение о ее сносе, однако в казне не нашлось на это денег. Теперь там находился небольшой гарнизон из 82 ветеранов и 32 швейцарских гвардейцев, охранявших военные склады и семерых осужденных по уголовным статьям. Во главе гарнизона стоял маркиз де Лоне. Человек сугубо мирный, он всю жизнь занимал лишь административные посты и не имел боевого опыта. Тем не менее между капитуляцией и исполнением долга маркиз выбрал второе. Любезно приняв делегацию из Ратуши, он отказался выдать боеприпасы, обещав, однако, не стрелять в вооруженную толпу, окружавшую Бастилию. Действительно, если бы пушки крепости открыли огонь, они бы напрочь смели не только нестройные ряды мятежников, но и добрую половину Сент-Антуанского предместья.

Последующие делегации Постоянного комитета получили столь же вежливый, но твердый отказ. Долгие переговоры истощили терпение осаждавших. Наиболее предприимчивые из них разбили цепи, удерживавшие подъемный мост, он опустился – и толпа хлынула по нему во внешний двор крепости. Солдаты гарнизона отреагировали именно так, как уставы всех армий мира предписывают реагировать в случае несанкционированного проникновения посторонних на охраняемый объект, то есть сделали предупреждение и открыли огонь. Около ста человек погибли, несколько десятков получили ранения.

Начался так называемый «штурм» Бастилии, состоявший в беспорядочном обстреле ее каменных стен из ружей. Только с прибытием солдат французской гвардии и пяти пушек из Дома инвалидов действия повстанцев приобрели более или менее организованный характер.

«Штурм» в общей сложности длился около шести часов. Все это время комендант тщетно ждал подкрепления или хотя бы приказа о том, что делать дальше: сдаться или оказать полноценное сопротивление. Избегая большего кровопролития, де Лоне так и не применил артиллерию. Наконец, в 17 часов он согласился сложить оружие в обмен на обещание осаждавших сохранить жизнь защитникам Бастилии. Однако шестерых ветеранов линчевали на месте, как только толпа ворвалась в крепость. Коменданта зарезали по пути в Ратушу. Его голову надели на пику и носили по всему городу. На другой пике оказалась голова де Флесселя, которого убили, обнаружив у де Лоне записку от купеческого прево с просьбой продержаться до вечера в надежде на подход подкрепления…

Символ единения нации

В самом по себе взятии Бастилии не было ничего экстраординарного. Парижанам, восстававшим против властей, доводилось захватывать ее и раньше, когда она еще действительно была укрепленным замком и политической тюрьмой.

Но беспрецедентной оказалась реакция властей на произошедшее 14 июля 1789 года. Людовик XVI не только отозвал войска из окрестностей столицы и вернул Неккера в правительство, но и три дня спустя посетил парижскую Ратушу, приняв от членов Постоянного комитета красно-голубую кокарду – символ восставшего Парижа. Тем самым он фактически санкционировал убийство людей, единственная вина которых состояла в исполнении государственного и воинского долга.

Отныне никто из слуг государства не мог быть уверен в своей безопасности. Продемонстрировав абсолютное бессилие в сохранении общественного порядка, монархия вступила в период неуклонно ускорявшегося распада. Так достаточно локальное по своему значению событие – захват толпою предназначенного на снос старого замка, гарнизон которого толком не сопротивлялся, – оказалось тем камушком, который повлек за собою неудержимую лавину. Это стало началом конца Старого порядка.

Неудивительно, что революционеры немедленно мифологизировали историю падения Бастилии, придав ей символический смысл. Все произошедшее стало трактоваться как результат целенаправленных действий «французского народа», который, исполнившись «идеей свободы», взял «штурмом» ненавистную ему «политическую темницу» и «твердыню деспотизма».

Символическое значение событий 14 июля 1789-го было расширено и закреплено год спустя, когда в память о взятии Бастилии на Марсовом поле в Париже прошел Праздник Федерации. Представители национальной гвардии от всех департаментов страны, депутаты Учредительного собрания и сам король принесли торжественную присягу на верность будущей Конституции, что в дальнейшем было интерпретировано как акт создания единой французской нации путем слияния народов множества провинций, каждая из которых имела свою отдельную историю, свои традиции и даже свое наречие.


Александр Чудинов, доктор исторических наук