Из многих талантов Евгения Евтушенко один уникален: почти семьдесят лет он был пристрастным и внимательным комментатором эпохи

1940-е годы

Конец десятилетия. А точнее, 2 июня 1949 года. В газете «Советский спорт» напечатаны стихи шестнадцатилетнего Евгения Евтушенко. Начиналась «холодная война», и нужно было разъяснить читателям, чем наш спорт выгодно отличается от американского…

Здоровье допингом вынувши,

Спортсмену приходится там

Тело своё до финиша

Тащить в угоду дельцам.

…А наш спорт вошёл в будни,

Любят его везде.

Спорт — это верный спутник,

Лучший помощник в труде.

Он стал заправским «газетным поэтом», на редкость плодовитым. Но сквозь барабанный строй проступала и собственная обаятельная манера: некрасовский талант к повествовательности, броская рифма, молодецкий эпатаж… Он хотел, чтобы его любили, и стал признанным «лидером поколения». «Меня ненасытность вскормила…» К 1952-му — самый молодой в стране автор книги (сборник «Разведчики грядущего»), самый молодой член Союза писателей.

1950-е годы

Всё, что принято считать шестидесятничеством, Евтушенко набросал в 1950-е. Тогда он написал лучшие свои стихи. В них — настроения на любую волну («Профессор долго смотрит на деревья…»), но главное — молодое жизнелюбие, звонкий максимализм:  «Границы мне мешают… Мне неловко / не знать Буэнос-Айреса, Нью-Йорка». И лучшее — «Походочкой расслабленной, с чёлочкой на лбу / Вхожу, плясун прославленный, в гудящую избу».  И многозначительные политические подтексты: «Среди сосновых игол / в завьюженном логу / стоит эвенкский идол, / уставившись в тайгу…».

Самый чистопородный Евтушенко — именно в 1950-х.

1960-е годы

На поэтических чтениях в Политехническом, на стадионах и по всему СССР он завораживал артистизмом, энергией, которой позавидовали бы рок-звёзды. Он не давал забыть о себе.

С Никитой Хрущёвым держался свободнее, чем другие «представители молодой творческой интеллигенции». Но за изданную в Париже «Преждевременную автобиографию» и за опубликованный в «Литературной газете» «Бабий яр» получил несколько выволочек. Зато «Наследники Сталина» стали поэтическим конспектом решений десталинизаторского ХХII съезда КПСС. Тогда же появляется громада «Братской ГЭС», которую стоит проштудировать историкам. Там — срез мировоззрения эпохи. И тут же — по-фольклорному непричёсанная исповедь «Идут белые снеги» — стихи, которые он больше пятидесяти лет читал с эстрады. Сотни раз, не меньше — и всегда на овациях.

1970-е годы

Евтушенко — привычный гость на всех континентах. В СССР подчас выглядит инопланетянином, хотя остаётся свойским парнем со станции Зима. Он всё чаще в стихах фехтует то с Аугусто Пиночетом, то с Иосифом Сталиным.

Евгений Евтушенко и президент США Ричард Никсон

Для власти он — ершистый путаник, но не чужак, не враг. Даже оппоненты в те годы говорили про него: «Трибун! Он мог бы стать президентом России!». Его и на Западе считали «вожаком советской молодёжи». В 1980-е он и впрямь станет политическим трибуном, но в чиновничьих кабинетах не поселится. Где шумная популярность, там и упрёки в конъюнктурности. Он и впрямь много писал «на случай», как в газетной юности. Но иногда предчувствовал или сам создавал «повестку дня». О «гласности» и «застое» он заговорил за много лет до того, как эти слова стали расхожими политическими слоганами.

1980-е годы

Он становится мэтром. Евтушенко — и в школьной программе, и на киноэкране. Двухтомник, трёхтомник — всё выходило в чемпионские сроки, с рекордными тиражами. Правда, официальное признание — ордена и премии — получалось скудноватым.

Государственную премию он получил в черненковское межсезонье за безрифменную поэму «Мама и нейтронная бомба». Он по прежнему по-некрасовски остроумен в своих лучших сюжетных балладах:

Зина Пряхина из Кокчетава,

словно Муромец, в ГИТИС войдя,

так Некрасова басом читала,

что слетел Станиславский с гвоздя…

В «перестройку» Евтушенко уходит в политику и публицистику. Он — депутат, активист Межрегиональной группы, то есть сторонник радикализации реформ. Критикует всевластие КПСС, толкует о разгосударствлении экономики…

1990-е годы

21 августа он — на митинге у Белого дома рядом с Борисом Ельциным, Геннадием Бурбулисом и Еленой Боннэр. В «Московских новостях» выходит почти панегирический очерк «Носки для президента России». Казалось, он станет одним из глашатаев (а то и визирей!) новой власти. Но Евтушенко отшатнулся от «эпохи реформ». Скрылся в тихом американском университете, навсегда ушёл из политики накануне шестидесятилетия. В Россию приезжал ежегодно и надолго, но ни в одной политической кампании не участвовал. В 1995-м он написал о Михаиле Горбачёве:

Он ездит, но ему во всей вселенной

все страны — острова Святой Елены.

Елены, а не Эльбы. Бог рассудит,

в чём был он прав, в чём нет. «Ста дней» — не будет.

При полустукачах-полуохране

не помолиться одному во храме,

и всюду ждут его неумолимо

растянутые траурные limo

и police cars, как сытые собаки,

ворча, сшибают мусорные баки…

Он не одобрил «расстрел Белого дома» в октябре 1993-го. Невозможно представить себе Евтушенко, который подписал бы «Письмо 42-х», в котором многие его коллеги и даже друзья призывали Ельцина к более крутым мерам против оппозиции. Евтушенко резко осудил действия власти в Чечне в 1994-м, даже отказался от ордена Дружбы народов, полученного за год до этого. С тех пор и до недавнего времени ни орденов, ни премий в России Евтушенко не получал.

2010-е годы

В 2010-м в Георгиевском зале Кремля  Евтушенко вручили Государственную премию России. Это были справедливые регалии. Потому что в истории русской поэзии, да и вообще в истории его фамилия не затерялась, а строки не заглохли.

Фото: Александр Мордовец/Getty Images

Здоровье подводило. Но он много ездил с концертами по России, которая уже не та, что в «Братской ГЭС». К тому времени куда-то исчез Евтушенко-стратег, политик, умелый эстрадник, а остался Дон Кихот, у которого вместо доспехов расписные рубахи. Он остался на стыке высокой поэзии и массовой культуры. Остался советским поэтом и американским профессором. Странный выбор, предопределённый в юности: «Я целе- и нецелесообразный…». Есть у него и такие стихи, не столь давние:

Что в запасе ты держишь, Россия?

Чьи там лица за чащей густой?

Там — Бояны, ещё молодые,

новый Пушкин и новый Толстой.

И шепну я потомкам:

«Я с вами…» —

у лошажьих трепещущих морд,

и я встану к потомкам под знамя,

под его

 куликовский развёрт…