МАРИЭТТА ШАГИНЯН. ДВА СЮЖЕТА

Эта многожанровая писательница (1888–1982) была известна даже как биограф, в том числе Ленина. Однако точно знаю: писала о нём не суесловий ради, а в надежде вычленить то, что помогло бы идти к коммунизму в чистоте замыслов. Но работалось ли ей спокойно?

 Писательница Мариэтта Сергеевна Шагинян. Фотохроника ТАСС

ЦК: «Сплошные коньюнктурщики!»

1969-й. «Молодая гвардия». Без никакого предупреждения её визит. И уже с порога, по обычаю нервно топоча палкой и фальцетно — от глухоты и армянского темперамента — вскрикивая:

— Я приказываю вам задержать подписание в печать своей книги «Четыре урока у Ленина»… Всё. Точка. И никакие ваши графики меня не касаются. Требую восстановить справедливость!..

Послушалась меня — уселась в кресле, отдышалась и снова на повышенных тонах:

— Это как понимать, что издательство не хочет упомянуть в этом предисловии Сталина по связи с Лениным? Вы коммунист или нет?!

Дальше, чуток успокоившись, но только чуть-чуть:

— Вы слышали о письме ко мне Александра Воронского, когда он был редактором «Красной нови»? Ах, не слышали?! Это вас ничуть не красит! Надо знать этого коммуниста с дореволюционным стажем! Да, он обвинён в троцкизме, и вы боитесь этого?! И всё-таки читайте это его письмо. Да при мне читайте, чтобы не откладывать срочного дела в долгий ящик! Начинайте с этого последнего абзаца…

Читаю, обратив внимание на дату — 1923-й, при жизни Ленина писалось:

«Да, забыл: знаете, очень Ваши вещи нравятся тов. Ленину. Он как-то об этом говорил Сталину, а Сталин мне. К сожалению, тов. Ленин тоже болен, и серьезно. Ну, пока всего хорошего. Выздоравливайте. Привет. А. Воронский».

Шагинян продолжила, снова взрываясь восклицательными обозначениями своего возмущения:

— Это что же за порядки в партии?! Сплошные коньюнктурщики! Да, сплошь и рядом! И во все времена! Это гнусный зажим правды! Я устала! Я измучена!

Вдруг успокоилась и пошла излагать факты истинно стратегической важности для понимания порядков в Кремле:

— Когда я собралась опубликовать это письмо, так Воронского по велению Сталина репрессировали и предали забвению. Но Ленин ведь в письме! И даже это не подействовало. Все отказались помогать мне. Решаюсь звонить Сталину. Соединили на удивление уже через два дня. Пожаловалась ему. Сказала ему: «Товарищ Сталин! Из-за обвинённого в троцкизме Воронского мне запрещено писать об отношении к моему творчеству Ленина и вас, товарищ Сталин!». Он в ответ проговорил кратко, хотя внушительно: «Мы подумаем. Мы разберемся. Не допустим несправедливости в отношении товарища Ленина. Попытаемся восстановить справедливость…»

Вскоре мне сообщили:

«Публикуйте отзыв Ленина с прямой ссылкой на товарища Иосифа Виссарионовича Сталина без никаких посредников. Зачем вам какие-либо посредники?! Расскажите, что товарищ Сталин рассказывал, что Ленин рассказывал ему, как высоко ценил он ваши, товарищ Шагинян, вещи».

Продолжила:

— А дальше? Умер Сталин — и стал неугоден Хрущёву. Теперь Сталин запрещён для упоминаний, а Воронского разрешили упоминать. И выходит, из-за Сталина письмо с именем Ленина ещё раз под запрет.

Снова пошло на взрывы эмоций:

— Запрет — и всё тут тебе! Это потому, что вы, издатели, и там, в ЦК, трусы и в результате содействуете исторической необъективности! Да, да, именно так!

Постепенно град восклицаний иссяк:

— Подумала: надо говорить с Хрущёвым. Не соединяют. Я к помощнику. Ничего в ответ вразумительного. Вчера снова напомнила — юлит… Уж сколько месяцев прошло.

К концу встречи без выстрела не обошлось:

— Кто поможет мне и моей книге?! Ленин-то при чём в ваших конъюнктурных игрищах?!

Она таки добилась своего. Всё-таки разрешили печатать письмо полностью. Правда, тот, кто от имени ЦК звонил мне, добавил, многозначительно понизив голос:

«Если можно, то попытайтесь как-нибудь уговорить старуху обойтись без имени Сталина. Что нам заниматься его реабилитацией? В случае чего пришьют, что издательство пересматривает решения партии об осуждении культа личности… Пусть письмо пойдёт в пересказе, ну хотя бы по такой схеме: Воронский рассказал Шагинян о положительном отзыве В.И. Ленина».

Писательница, выходит, не одно десятилетие пребывала в коварной западне особого в истории треугольника, всего в извилинах от постоянно действующей политконьюнктуры. Она, естественно, от совета цековца категорически отказалась. Храню эту книгу. На титульном листе по шагинянскому обыкновению шло наискосок учительски аккуратным почерком и фиолетовыми — опять же как в школе — чернилами:

«Дорогому Валентину Осиповичу и его милой жене с чувством сердечной дружбы. Мариэтта Шагинян».

Не для вражды…

Стоит у меня дома на шагинянской полке незатейливо, не для парада, просто для книгочейского повседневья изданная книжка с величаво звучным названием: «Низами Гянджеви. Великий азербайджанский поэт».

Обратило внимание — год издания: 1981-й. Всего-то за год до кончины Мариэтты Сергеевны. Ещё взволновавшая меня примета времени — на последней странице значатся годы работы с книгой: 1941–1981. Обратите внимание: в войну начало!

То был подарок мне. Но почему-то не от автора. Книжечку — в ней всего 40 страниц — издала «Литературная газета», а прислал из Баку Республиканский рукописный фонд Академии наук.

Какой же прекрасный символ: русский издатель получает из Баку книгу, которую написала армянка, а издала опять же Россия.

Почему такие пафосные строки? А напомню: конец Советской власти, увы, увы, ознаменовался вспышкой вражды — и даже войной! — между Ереваном и Баку.

Говорят, что на Кавказе существовал древний обычай: женщина с белым платком в руках могла стать между враждующими, и это заставляло примириться.

Женщина с книгой, сотканной из белоснежной бумаги…

Есть в этой книге и такое мудрое наставление Низами:

И белый, и чёрный — все дети земли,
В её мастерской себе дело нашли.

Листаю, листаю… И благоговейно, и вдохновенно написанное исследование о гении азербайджанского народа. В широком размахе сведений: и биография, и толкования наследия, и благодарное отношение к Низами от современников поэта и далее по многим ступеням времени: персы, арабы, затем англичане, французы, чехи, великие Руссо и Гёте, затем строки с благодарным отношением советских народов.

По этой книге узнал, что у Шагинян и в 1955-м появились «Этюды о Низами».

Горько от того, что последние 25–30 лет забыты труды о великом Низами замечательной московской писательницы с армянской кровью в животворных на щедрое творчество жилах.

Дмитрий ЛИХАЧЁВ: КАК ТВОРИЛСЯ НЕОБЫЧНЫЙ 12-ТОМНИК

Дмитрий Сергеевич Лихачёв (1906–1999). Выдающийся литературовед, академик считал издательство «Художественная литература» родным домом. Немало его книг здесь вышло.

Дмитрий Сергеевич Лихачёв (1906–1999)

Eхеgi monumetum! Он памятник себе…

С 1978 года наше издательство приступило исполнять его замысел — самый, как уверен, значительный и для  учёного, и для страны: Библиотека «Памятники литературы Древней Руси» (БПЛДР). Не было таковой ранее в России.

Лихачёв не уставал волновать себя и общество таким вот огорчением: мол, со школьной скамьи внушается, что древнерусская литература — это только «Слово о полку Игореве», получается, одинокое.

…Великий замысел. Он задумал её ещё в начале 1970-х. И вёл её с доктором филологии Львом Дмитриевым. Они взяли на себя наитруднейшую роль составителей и общую редакцию. А это означало возглавить генеральный штаб. Иначе нельзя: какие цели, какое войско…

И вот этому моему восклицанию подтверждения обоснования. В проспекте обозначалась многосложно-многогранная новизна идеи. Что и говорить: всё впервые! Ещё бы: охватывала долгие по тем временам столетия — от XI до XVII! Более 200 произведений! Более 8000 страниц — это 12 томов!

Из рукописи _Сказание о Мамаевом побоище_.

При научной подготовке текстов, с разделами комментариев! А ещё метода билингвы, то есть для читателя каждый текст представал двуязычным — на языке далёких предков, на древнем русском, на соседней же полосе — сравнивай! — в переводе на современный русский. И сколько же научных работников привлечено Лихачёвым: на каждый текст и переводчик, и тот, кто готовил текст к печати, и комментатор.

Нашлись противники — в ЦК партии. Сократили запрос ИРЛИ на число томов: оставили 12, а требовалось-то на три больше. Оправдывались тем, что-де бумаги и типографских мощностей в стране недостаёт. На самом деле боялись приобщать страну к литературе, которая были пронизана православием.

Наша редакция русской классической литературы взялась за это очень сложное издание с превеликой охотой. Она добровольно уверовала в своё особое призвание — помочь Д.С. Лихачёву сделать огромный свод начальной русской литературы достоянием народа.

И вот в 1978-м первый том. Выглядел он и торжественно, и необычно для такого рода изданий. По тканевому переплёту — орнамент в стилизации под старорусскую книгу, с сюжетными форзацами, в разделе иллюстраций — и миниатюры из старинных книг и рукописей, и фотографии храмов, формат необычен. Даже объём вызывал почтение: 9/8 — почти 500 страниц. И тираж неплохой для такого научного издания — 50 000.

Замечу: академику было около 70 лет, когда он «придумал» эту грандиозную идею — завершал библиотеку, когда приближалось 85-летие.

Тревоги! Готовится 7-й том — и вдруг от Лихачёва письмо — обжигающее!

Не надо думать, что авторитет академика спасал в доперестроечные времена от пристальных взглядов партначальства. Оно уже по первому тому уловило: Лихачёв и ИХЛ затеяли неслыханно-невиданную для советского атеистического книгоиздания антологию православной литературы. Правильно догадывались — так и было.

И именно по этой причине понадобилось хитрить. К примеру, свою задачу я видел в том, чтобы этот важный для отечественной культуры замысел уберечь от лобовых атак партцензоров. Пришлось прибегать к камуфлированию-маскировке.

Знал, что высокое от партидеологии начальство читать тома не будет, будет лишь листать, а значит, перво-наперво натолкнётся на иллюстрации и по ним станет судить, о чём речь в библиотеке. Но я давно исповедовал хитрованное: если театр, как сказано, начинается с вешалки, так книга — с переплёта и с картинок. Вот и затребовал, чтобы раздел с иллюстрациями включал не просто церковную символику, но и что-то светское, благо, что и на это оказалась щедра древнерусская культура.

Лихачёв тоже проявил осторожность. Не предлагал печатать «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона. Надеюсь, что нынешнему читателю не надо пояснять, по какой причине: то «Слово…» сугубо во славу православия — пропаганда-де религии! Он стал пропагандировать это сочинение только в «перестройку» — напечатал его и свою статью о нём в Альманахе библиофила за 1989 год, что вышел в ознаменование, как было указано на переплёте, «Тысячелетия русской письменной культуры. 988–1988».

Итак,1985-й — письмо; сколько же всего в нём:

«Дорогой Валентин Осипович! Я очень ценю Ваше отношение к “Памятникам литературы древней Руси”. Но у меня принцип: не делай ничего, чтобы шло вразрез с моими убеждениями и за что потом пришлось бы стыдиться. Сейчас вопрос о церкви настороженный, а, допустим, через 10 лет он станет менее напряженным (после юбилея крещения). Зачем “временные высказывания”?

Я был в разговоре с Н.Н. Акоповой (заведующая редакцией. — В.О.) раздражен “общей ситуацией”, нажимом на сектор др/евней/ р/усской/ л/итературы/ по этой линии вообще — со стороны разных лиц и учреждений. Это именно и обязывает меня сказать, что издание я готов прекратить, если оно вызывает опасения.

Я понимаю, что Ваше положение более сложное, чем мое. Вы свернуть издание не можете. Поэтому я прошу у Вас извинения, что думаю только о своем добром имени. Я не отступаю при этом от своих позиций и, скажем, приглашать историков для дополнительных статей не соглашусь. Кое-что я убрал и добавил три страницы о положении церкви в др/евней/ Руси. Это максимум того, что я могу сделать. Рад, что удовлетворю издательство.

Но труднее положение будет со Смутой. Там была борьба с поляками-католиками, и поэтому церковный элемент в патриотических сочинениях резко возрос.

Трудно будет и со старообрядческими сочинениями.

Но сокращать что-либо нельзя. Придется ждать времени, когда религиозный вопрос станет менее острым. Что делать? Издание — хорошо, но истина дороже.

Шлю Вам самые хорошие пожелания. Привет Нат/алии/ Ник/олаевне/, которая всё это вытерпела от меня.

Искренне Ваш Д. Лихачев. Извините за почерк. 20.05.85».

Ответное послание. Не час, не два обсуждали это письмо и с главным редактором, и с заведующей редакцией.

И не дрогнули, хотя я — не скрою — перепугался явной паники в настроении главного союзника.

Размышлял: Лихачёв непредсказуем. Вот публично заявит, что прекращает издание, так попробуй потом возобновить. Знал психологию работников ЦК: никаких громких протестов, которые бы спровоцировали разбирательства! Разбирательство коли случится, так будет иезуитским: директору прикажут — издание с пропагандой православия прекратить, но так, чтобы не от имени ЦК, но только от имени директора и чтоб — ни-ни! — никаких протестов от Лихачёва.

Надо успокаивать Лихачёва. Я — за ответное письмо, в нём и такие строки: «Издательство гордится библиотекой и осуществляет немалую работу по исполнению Вашей идеи, которая столь естественно слилась с патриотическими чаяниями редакции».

Далее я посчитал необходимым познакомить Лихачёва и с моим личным отношением к изданию: «Кое-что сделано и мною (эти не очень-то скромные слова лишь с одной целью — доказать Вам, что и директор ничуть не замышляет чего-либо плохого для библиотеки): вспоминайте, что без всяких проволочек исполнил Вашу просьбу об увеличении количества томов, стремился сократить время выпуска библиотеки, подсказал необходимость улучшения ее художественного оформления и кое-что иное, давал библиотеке добрые оценки в печати и у себя в издательстве на собраниях».

В самом конце письма выписал:

«Уверяю Вас, что издательство не даст в обиду наше общее и столь нужное народу и нашей социалистической культуре дело. Будете в Москве — ждем в гости».

Признания в хитрованности. Достаточно ли, однако, письма? Конечно, надо отправляться в Ленинград. Сидение за столом было долгим. Там я и посвятил Лихачёва, как нелегко далась наша с ним общая забота увеличить количество томов. Хитрованность помогла. Это я в объяснениях с начальством пошёл на такую вот агитацию: «Увеличим число сочинений XVII века, что повлечёт увеличение числа сугубо светских произведений, не религиозных».

Ленинград — Вёшенская: единомышленники!

Кто бы мог подумать, что Дмитрия Лихачёва и Михаила Шолохова могло что-то связывать. Ни разу ничего ни от кого я на это счёт не слышал.

1432779305_sholohovМихаил Шолохов

2010 год. Идёт в ИМЛИ имени Горького научный семинар тех, кто связан с Шолоховской энциклопедией. Сижу рядом с Людмилой Петровной Разогреевой. Она заместитель директора по науке Шолоховского Музея-заповедника в Вёшенской. Смотрю, достала какую-то яркую книгу. Она перехватила взгляд и преподносит — в дар. Читаю: «Библиотека М.А. Шолохова. Книги с автографами. Каталог». Листаю и вдруг — о, удивление:

— автограф академика Д.С. Лихачёва «Михаилу Александровичу Шолохову с искренним уважением. Д. Лихачев. 30.12.62».

Он выписан по титульному листу его книги «Культура Руси времен Андрея Рублева и Епифания Премудрого».

И — мало того: тут же, на этой странице, идёт письмо, да какой ещё огромной общественной важности! Людмила Петровна поясняет: две книги пришли в тот год — в 1962-й — от Лихачёва в сопровождении письма.

Я бы не стал затевать эту главку с воспроизведением письма и автографа, и не просто потому, что цифра тиража каталога там мала — всего-то «100».

Главное в другом: письмо из Ленинграда в Вёшки состыковалось через 16 лет с письмом из Вёшек в Кремль, а ещё позволило внести новую — неожиданную — строчку в биографии Лихачёва и Шолохова. Итак, письмо, а затем всё остальное.

«Глубокоуважаемый Михаил Александрович! Посылаю Вам две своих брошюры: “Культура русского народа Х–ХYП вв.” и “Культура Руси времен Андрея Рублева и Епифания Премудрого”, а также оттиск статьи “Памятники культуры — всенародное достояние”.

Меня крайне беспокоит продолжающееся варварское уничтожение памятников русской культуры, существующее отношение к культурному наследию русского народа. Если бы мы больше берегли наши русские традиции, русское культурное наследие, не уничтожали бы русский облик наших городов и сел, не лишали бы Москву исторических воспоминаний, ее исторического облика, нам не пришлось бы сейчас защищаться от наплыва безродного абстракционизма, он был бы нам вовсе не страшен. А так… природа не терпит пустоты. Нельзя противополагать сильным современным течениям в искусстве Запада только передвижников.

Если бы Вы подняли голос в защиту русских национальных традиций, национального облика наших городов, сохранения исторических русских памятников! Сколько русских были бы Вам за это благодарны.

Если Вам нужны будут сведения о том, что сейчас уничтожается, предназначено к сносу, снято с охраны, гибнет от небрежения и от отсутствия национальной гордости у различных бюрократов-чиновников, — я Вам охотно сообщу (в моей статье по этому поводу дан далеко не полный перечень различных наших национальных несчастий).

Не пора ли нам вспомнить, что мы русские? Не пора ли восстановить в правах ленинское учение о культурном наследии.

С искренним уважением, Д. Лихачев, член-корреспондент АН СССР, лауреат Государственной премии, депутат Ленгорсовета, профессор».

Какое же страстное желание найти в Шолохове союзника. Мне не удалось выяснить, как ответил Шолохов. Зато мне выпало стать соучастником в 1990-е годы обнародования того, что хранилось в особом архиве ЦК — сверхсекретном. Он так и именовался — «Особый архив».

1978-й: письмо Шолохова Брежневу. Огромно оно. И в каждом абзаце требования озаботиться сложившимся принижением духовности русского народа. Пожалуй, главное было сосредоточено в таком вот абзаце:

«Принижая роль русской культуры в историческом духовном процессе, искажая ее высокие гуманистические принципы, отказывая ей в прогрессивности и творческой самобытности, враги социализма тем самым пытаются опорочить русский народ как главную интернациональную силу советского многонационального государства, показать его духовно немощным, неспособным к интеллектуальному творчеству…»

И шли просьбы — конкретные — поддерживать патриотические направления в литературе и искусствах, заняться реставрацией памятников культуры, создать журнал и музей русского быта…

Что в ответ? Он просит «широкого и детального рассмотрения», а ему специально созданная комиссия в оскорбительном тоне — обвинения:

«Разъяснить т. Шолохову действительное положение дел с развитием культуры в стране и в Российской Федерации, необходимость более глубокого и точного подхода к поставленным им вопросам в высших интересах русского и советского народа. Никаких открытых дискуссий по поставленному им вопросу о русской культуре не открывать…»

Словно школьнику: «Разъяснить… Более глубоко…» Таков закостенелый образ мышления. Гром грянул в конце «перестройки». Общество раскололось не просто на победивших либералов и побеждённых партократов, но и на патриотов при поддержке Церкви и западников при поддержке большинства олигархов.

Валентин ОСИПОВ