«Был настоящим, а не сводным сыном…»

120 лет назад, 3 октября 1895 года, родился один из самых любимых народом поэтов – Сергей Есенин. Юбилей – неплохой повод рассказать о его политических предпочтениях, историческом предвиденье и посмертной судьбе его произведений

–†—É—Å—Å–∫–∏–π –ø–æ—ç—Ç –°–µ—Ä–≥–µ–π –ï—Å–µ–Ω–∏–Ω, 20-–µ –≥–æ–¥—ã –•–• –≤–µ–∫–∞

Мы часто воспринимаем Сергея Есенина как чистого лирика, как певца «страны березового ситца». Его стихи для многих стали утешением, а сам образ поэта – олицетворением русской души, ее нежности и боли. Есенинская нота – это нерв, надрыв, сгусток любви и обид. Важна и его судьба: талантливый самородок – порывистый, неприкаянный и ушедший в тридцать лет. Петля оборвала песню. Но в наследии Есенина эпоса и размышлений о стране не меньше, чем лирики.

«Дайте родину мою»

О мировоззрении Есенина во все времена судили стереотипно. Правда, установки менялись. В 1930-е он оказался «реакционным романтиком, тянущим читателя вспять к деревянным петушкам» (формулировка влиятельного литературного критика Александра Воронского). В 1950-х на первый план вышли его революционные мотивы, народничество, любовь к «Руси советской», к «великим штатам СССР». С конца 1980-х Есенина стали приспосабливать к «сказке про антисоветского бычка». Рождались легенды о расстрелах за чтение его стихов. Теперь часто вспоминают, что один из друзей Есенина, поэт Алексей Ганин, был расстрелян за принадлежность к «Ордену русских фашистов». Выдвигаются все новые версии об убийстве Есенина, с пасьянсом Троцкий – Блюмкин – Зиновьев. Схема для многих соблазнительная: «комиссары и евреи погубили русского поэта». Вовсе не случайно авторы эстрадной песни «Мне осталась одна забава» подредактировали поэта в перестроечном духе: «Стыдно мне, что я в Бога не верил. Горько мне, что не верю теперь». У Есенина иначе: «Стыдно мне, что я в Бога верил». По меркам нашего богомольного времени – не комильфо. А Есенин сложнее.

1 3Поэты Сергей Есенин (слева) и Алексей Ганин. 1916 год

Пожалуй, никто из поэтов со времен Гесиода так настойчиво и откровенно не объяснялся в любви родному краю. «Россия. Какое красивое слово! И роса, и сила, и синее что-то…» – это Есенин. А еще: «Не надо рая, дайте родину мою». И наконец:

Но и тогда,
Когда во всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть, –
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».

Это политически заостренная декларация. Ведь эпоха, когда «пройдет вражда», – это коммунизм. Исчезнет институт государства, народы станут единой семьей – но и тогда поэту будет дорога именно Россия.

Анатолий Мариенгоф, собрат Есенина по цеху имажинистов, в своих воспоминаниях представил поэта непривычно рациональным, едва ли не литературным карьеристом. Читатели не поверили в такого Есенина. В самом деле, Мариенгоф писал не без зависти и ревности. Но отзвуки правды, видимо, слышны и в этих мемуарах: в зрелых есенинских стихах красота мысли подчас важнее «половодья чувств». Мировая война, революции, Гражданская война, социалистическое строительство… Есенин – современник, участник этих событий, но вовсе не пассивный наблюдатель.

–°–µ—Ä–≥–µ–π –ï—Å–µ–Ω–∏–Ω –∏ –ê–Ω–∞—Ç–æ–ª–∏–π –ú–∞—Ä–∏–µ–Ω–≥–æ—Ñ, 1923 –≥–æ–¥Поэты-имажинисты Сергей Есенин (слева) и Анатолий Мариенгоф. 1919 год

Многим известна формула: «Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой «печали полей», любви ко всему живому в мире и милосердия, которое – более всего иного – заслужено человеком». Таким увидел поэта Максим Горький. Увидел стихийного гения. Но ведь Есенин – это и такое:

Еще закон не отвердел,
Страна шумит, как непогода.
Хлестнула дерзко за предел
Нас отравившая свобода.
<…>
Монархия! Зловещий смрад!
Веками шли пиры за пиром,
И продал власть аристократ
Промышленникам и банкирам.

Восемь строк, которые стоят многих томов социологических рассуждений. Стихийный гений? Но гениальность – не солнечный удар, не скатерть-самобранка. К чтению тянулся еще отец поэта, а Сергей Александрович был настоящим гигантом самообразования. Он интересовался наукой, политикой, хотя последняя в те годы больше корябала, чем ласкала.

С крестьянским уклоном

Есенин повторял: «Я принял революцию с крестьянским уклоном». В его оценках политической ситуации можно разглядеть и эсеровские, и махновские настроения. Но в разгар Гражданской войны он решил вступить в партию большевиков. Даже заявление написал. Правда, сознательные партийцы не приняли в свои ряды необузданного поэта. «Я понимал, что из Есенина, с его резкой индивидуальностью, чуждой какой бы то ни было дисциплины, никогда никакого партийца не выйдет. Да и ни к чему это было», – вспоминал потом самый рьяный коммунист из друзей Есенина, Георгий Устинов.

Вскоре Есенин станет одним из создателей литературной группы имажинистов. В смутной идеологии нового течения есть революционность, но еще заметнее желание поставить искусство выше жизни, метафору – выше социалистического строительства. В анкетах, в графе «Партийность», поэт отныне не без вызова указывал: «Имажинист».

Есенин без жалости прощался со «старым миром». После Февральской революции появилась его небольшая поэма «Товарищ», в которой бойца, погибшего за республику, поэт уподобляет «младенцу Иисусу». После Октября одна за другой выходят его поэмы, в которых революционная фактура переплетается с христианской символикой, а отречение от прошлого сквозит в богоборческих мотивах.

Пугачевский бунт

Образы витали в воздухе – к ним обратился и Александр Блок в «Двенадцати». Есенин пока только подступал к теме, это были лишь смутные наброски, после которых он все-таки нашел своего героя. Над «Пугачевым» поэт работал с особой тщательностью, с ощущением высокой миссии. Несколько лет изучал материалы, книги о бунте. В служебном вагоне Григория Колобова (большевик, чекист, служил в Наркомате путей сообщения) Есенин проехал по пугачевским местам – и тема надолго поглотила его. Он часто читал отрывки из поэмы, до крови сжимая кулаки. Монологи из «Пугачева» завоевывали даже заграничную публику, не понимавшую по-русски.

Сохранилось немало воспоминаний о том, как Есенин работал над поэмой о великом бунтаре. Он рассуждал: «Я несколько лет изучал материалы и убедился, что Пушкин во многом был неправ. Я не говорю уже о том, что у него была своя, дворянская точка зрения. И в повести и в истории. Например, у него найдем очень мало имен бунтовщиков, но очень много имен усмирителей или тех, кто погиб от рук пугачевцев. Я очень, очень много прочел для своей трагедии и нахожу, что многое Пушкин изобразил просто неверно. Прежде всего сам Пугачев. Ведь он был почти гениальным человеком, да и многие из его сподвижников были людьми крупными, яркими фигурами, а у Пушкина это как-то пропало». По-видимому, Есенин читал трехтомник академика Н.Ф. Дубровина «Пугачев и его сообщники. Эпизод из истории царствования императрицы Екатерины II», изданный в 1884 году.

preview_0de159e4e6b950c7a5b0a3423bb183c7 1Сергей Есенин на открытии памятника поэту Алексею Кольцову в Москве.

Изысканная, прихотливая по форме драматическая поэма получила признание. Есенин взялся за выигрышную по тем временам тему: эпизод из истории классовой борьбы в императорской России. И несомненно, он сочувствовал Пугачеву. Но неутомимо бдительный Устинов, которому поэма вообще-то понравилась, писал: «»Пугачев» Есенина – не исторический Пугачев, а современный Пугачев-Есенин, родившийся в начале НЭПа, синоним оппозиции по отношению к пролетарскому государству уже не за «левизну», а за «правизну» его политики…» Ему показалось, что в есенинском Пугачеве больше от Антонова-Тамбовского, вождя крестьянского восстания против советской власти, чем от революционера, а это звучало обвинительно.

То есть стихия мужицкого бунта нередко воспринималась как нечто неблагонамеренное, антисоветское.

У русской эмиграции в отношении есенинского мировоззрения никаких сомнений не было. Иван Бунин о певце Пугачева судил не просто категорично, но с неизменным раздражением: «Скифы! К чему такой высокий стиль? Чем тут бахвалиться? Разве этот скиф не «рожа», не тот же киргиз, кривоногий Иван, что еще в былинные дни гонялся за конем сраженного Святогора? Правильно тут только одно. Есть два непримиримых мира: Толстые, сыны «святой Руси», Святогоры, бого¬мольцы града Китежа – и «рожи», комсомольцы Есенины, те, коих былины называли когда-то Иванами. И неужели эти «рожи» возобладают?»

Любопытно, что Бунин, по обыкновению неряшливый в цитатах и историко-литературных умозаключениях, упускает здесь из виду один из важнейших сюжетов о Святогоре… Спор с Микулой Селяниновичем! Крестьянин Микула – тоже «кривоногий Иван», если следовать терминологии Бунина; черная кость. И трудно представить менее прозорливое объяснение разлому 1917-го, чем «нашествие киргизской орды». Придумывается мифический кошмар, проклятие, наваждение – и никакой ответственности. Упиваются трагедией, не задумываясь о ее причинах. А уж Есенин как никто умел ответить обидчикам. «Чистой публике» он не простил высокомерных взглядов, которые перехватывал в юности в столичных салонах.

Во время путешествия поэта по Европе случались такие «пивные скандалы»: «Прихожу после театра в какое-то русское кафе. Сажусь за столик. Подходит ко мне официант – бывший гвардейский офицер – и стал поздравлять меня с тем, что я наконец ушел от большевиков… Я его молча слушал, и, когда он, показывая мне на свой наряд лакея, сказал: «Вот до чего меня большевики довели», я попросил подать мне бокал вина. Офицерик подал, я встал и провозгласил тост «за здоровье Советской власти»… Тут поднялась кутерьма… Меня чуть не убили…»

«Страна негодяев»

В 1923 году с борта парохода, возвращаясь из Америки, Есенин писал поэту-имажинисту Александру Кусикову: «Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской…» Снова крестьянский уклон? Да, но в любом случае – революция. «Страна негодяев» – произведение загадочное, и по форме, и по смыслу. Поэт не скрывает неприглядных сторон Гражданской войны, однако у Багрицкого, Лавренева, Шолохова она тоже не фиалками пропахла. К кому относится само понятие «страна негодяев» – то ли к взбаламученной России, то ли к Америке? Трудно заподозрить Есенина в сочувствии к идеям героя его поэмы бандита Номаха (Махно?), хотя рассуждает Номах образно и цепко. Низких истин в поэме изложено немало. Наверное, без цинизма излечить нарывы Гражданской войны невозможно – и в минуты «житейской стыни» Есенин мог бы согласиться со словами Номаха:

Старая гнусавая шарманка
Этот мир идейных дел и слов.
Для глупцов – хорошая приманка,
Подлецам – порядочный улов.
Другой герой «Страны негодяев», Чекистов, не менее колоритен:
Я ругаюсь и буду упорно
Проклинать вас хоть тысячи лет,
Потому что…
Потому что хочу в уборную,
А уборных в России нет.
Странный и смешной вы народ!
Жили весь век свой нищими
И строили храмы божие…
Да я б их давным-давно
Перестроил в места отхожие.

Вот такой ультрареволюционный манифест. Настоящая фамилия Чекистова – Лейбман, и иногда в нем видят карикатуру на Льва (Лейбу) Троцкого. Но не будем торопиться с оценками: Есенин воспринимал слова своего Чекистова как обидную для русского сердца, но необходимую правду. И тут требуется пояснение.

В начале 1990-х мы пережили идеологический удар по научно-техническому мировосприятию. И постепенно общество приучили к тому, что человек своим вмешательством в природу только испортил «замысел Божий». Может быть, не следовало нашим предкам изобретать колесо и приручать огонь?.. Но во времена Есенина технический прогресс в моде. Поэт умер в разгар нэпа, так и не увидев настоящую индустриализацию. Планы превратить Россию из аграрной в промышленную державу в 1925-м оставались в области благих пожеланий и смелых мечтаний. Но вот Есенин в Америке – в качестве мужа танцовщицы с мировым именем Айседоры Дункан и поэта из Совдепии. О Штатах он создал очерк «Железный Миргород», где почти дословно повторяется мысль Чекистова: «Вспомнил про «дым отечества», про нашу деревню, где чуть ли не у каждого мужика в избе спит телок на соломе или свинья с поросятами, вспомнил после германских и бельгийских шоссе наши непролазные дороги и стал ругать всех цепляющихся за «Русь» как за грязь и вшивость. С этого момента я разлюбил нищую Россию. Милостивые государи! С того дня я еще больше влюбился в коммунистическое строительство».

Американский прогресс восхищал, но ужасали биржа, реклама, фальшивые улыбки…

Если хочешь здесь душу выржать,
То сочтут: или глуп, или пьян.
Вот она – мировая биржа!
Вот они – подлецы всех стран.
<…>
Эти люди – гнилая рыба.
Вся Америка – жадная пасть,
Но Россия… вот это глыба…
Лишь бы только Советская власть!..

Так говорит в «Стране негодяев» комиссар Рассветов – единственный тамошний герой без страха и упрека.

«Русь советская»

Среди ближайших друзей Есенина в последние годы – братья Петр Чагин (Болдовкин) и Василий Болдовкин. Оба моложе Есенина, оба восхищались его стихами и помогали ему сориентироваться на советский лад. «Собранные здесь стихи – первые ласточки, первые предвестники настоящей революционной весны есенинского творчества. В этих стихах Сергей Есенин уже больше чем попутчик, он уже наш спутник, с буйным молодым задором пробивающийся через разношерстную, вслушивающуюся в революцию толпу, куда он попал, вырвавшись из четырех стен, – в широкую революционную массу», – писал Чагин в предисловии к «Руси советской». Есенину непросто было, отбросив печаль, заговорить по-новому:

Я полон дум об индустрийной мощи,
Я слышу голос человечьих сил.
Довольно с нас
Небесных всех светил –
Нам на земле
Устроить это проще.

После московских богемных маскарадов, после шумной американской круговерти он стал заправским автором газеты… «Бакинский рабочий». Первым секретарем ЦК Компартии Азербайджана в то время был Сергей Киров, вторым – Чагин, одновременно занимавший должность главного редактора вышеупомянутой газеты. «Улеглась моя былая рана», – напишет Есенин на Кавказе. Там он взялся за дело. Не успел приехать в Баку – как услыхал о шестой годовщине расстрела 26 бакинских комиссаров. Газета, посвященная погибшим героям революции, должна была выйти 22 сентября 1924 года, а 20-го поэт загорелся идеей посвятить им стихи. Он заперся в кабинете Чагина, с ворохом материалов о разгроме бакинской коммуны. Утром редактор нашел Есенина спящим на диване. А на столе – рукопись. «Баллада о двадцати шести».

Пой песню, поэт,
Пой.
Ситец неба такой
Голубой.
Море тоже рокочет
Песнь.
Их было
26.

–ü–æ—ç—Ç –°–µ—Ä–≥–µ–π –ï—Å–µ–Ω–∏–Ω —Å –º–∞—Ç–µ—Ä—å—éСергей Есенин с матерью Т.Ф. Есениной. 1925 год

На Кавказе Есенин написал «Анну Снегину» – поэму, в которой, как в «Евгении Онегине», любовная линия перемежается разнообразными отступлениями-рассуждениями, в том числе политическими.

Свобода взметнулась неистово.
И в розово-смрадном огне
Тогда над страною калифствовал
Керенский на белом коне.
Война «до конца», «до победы».
И ту же сермяжную рать
Прохвосты и дармоеды
Сгоняли на фронт умирать.
Но все же не взял я шпагу…
Под грохот и рев мортир
Другую явил я отвагу –
Был первый в стране дезертир.

Именно тогда Есенин от иносказательного усложненного стиха перешел к пушкинской повествовательной ясности. И о революции он писал уже без библейских аллюзий, с «онегинской» легкостью и глубиной суждений. «Работается и пишется мне дьявольски хорошо». «Я чувствую себя просветленным, не надо мне этой глупой шумливой славы, не надо построчного успеха. Я понял, что такое поэзия». Это строки из писем поэта с Кавказа, декабрь 1924 года.

IMG_9482-33 1

«Давай, Сергей, за Маркса тихо сядем»

Есенин – из сомневающихся. И Маркс-то ему скучноват, а все-таки, очевидно, в нем мудрость сокрыта: «Давай, Сергей, за Маркса тихо сядем, чтоб разгадать премудрость скучных строк». В том же 1924-м:

Я человек не новый!
Что скрывать?
Остался в прошлом я одной ногою,
Стремясь догнать стальную рать,
Скольжу и падаю другою.

Растерянный человек. Без такого героя панорама начала 20-х годов ХХ века не получается! В поэзии эту ноту взял именно Есенин. Его лирический герой подчас напоминает Григория Мелехова, даром что приметы есенинского образа – английский костюм с цилиндром. Расколотый мир, качка, взвинченные нервы. Поэт социологически точен, когда рассуждает о политике, государстве. Но когда он всматривается в себя – хладнокровие улетучивается, ведь жить во времена великих потрясений тяжко.

Ну кто ж из нас на палубе большой
Не падал, не блевал и не ругался?
Их мало, с опытной душой,
Кто крепким в качке оставался.

Порой его охватывала жалость к «Руси уходящей» – деревянной, богомольной. Но какой богомолец из «уличного повесы»? И он незамедлительно бросался в другую крайность, вспоминая о перекосах «святой Руси», в которой храмы сверкали золотом, а крестьяне не выбирались из нужды и темноты. И вот уже его лирический герой готов, «задрав штаны, бежать за комсомолом», хотя и эту декларацию нужно сверять с ироническим подтекстом…

–¢—Ä–æ—Ü–∫–∏–πЛев Троцкий (1879–1940) увидел в Есенине человека, который поможет сглаживать углы революции

Есенин ухватился за бюрократическое понятие «попутчик», очеловечил его. Такой взгляд позволял приветствовать новую жизнь, но не превращаться в «бойца партии». В этих монологах поэт показал историю глазами не Медного всадника, но Евгения – и ничего лучшего о революционном времени не написано ни красными, ни белыми. И несмотря на разочарования, он находил в себе силы сказать:

Я вижу все
И ясно понимаю,
Что эра новая –
Не фунт изюму вам,
Что имя Ленина
Шумит, как ветр, по краю,
Давая мыслям ход,
Как мельничным крылам.

Капитан земли

Есенин – один из творцов ленинского мифа в литературе. Поэту не довелось познакомиться с вождем, тогда как о Троцком, Зиновьеве, Фрунзе и Кирове у него имелись личные впечатления. Есенин искал слова для решения загадки Ленина:

Нет!
Это не разгулье Стеньки!
Не Пугачевский
Бунт и трон!
Он никого не ставил
К стенке.
Все делал
Лишь людской закон.

Пугачев – дорогое имя для Есенина. В Ленине он видел такого же народного вождя, но просвещенного. Капитан земли ХХ века – усовершенствованная версия Емельки.

Современное отношение к революции и красному террору заставляет усомниться в искренности Есенина: неужели действительно «никого не ставил к стенке»? Судя по всему, поэт видел в Ленине силу, прекратившую кровавый распад страны. Сама идея СССР, символом которой был этот вождь с повадками профессора, вдохновляла Есенина. Вместо «дремотной Азии» и ветхой Европы большевики принялись строить «великие штаты». Новую Америку, но без ростовщического духа. Недаром в лютый мороз поэта потянуло на похороны Ильича. Он верил в космическую правоту Ленина, в его связь с народной целесообразностью. В «Анне Снегиной» Есенин нашел такое определение:

«Скажи,
Кто такое Ленин?»
Я тихо ответил:
«Он – вы».

В оставшуюся неоконченной поэму «Гуляй-поле» должна была войти глава о Ленине, в которой поэт проявил вроде бы неожиданную проницательность:

Его уж нет, а те, кто вживе,
А те, кого оставил он,
Страну в бушующем разливе
Должны заковывать в бетон.
Для них не скажешь:
«Л е н и н у м е р!»
Их смерть к тоске не привела.
Еще суровей и угрюмей
Они творят его дела…

Колкое слово – «угрюмей». Ответственное слово: без него эпос превращается в марш, а симфония – в барабанную дробь. Не для идиллии слово, не для панегирика. И именно эти строки выбрали для массовой агитации, для плаката. Рифмой пришлось пожертвовать, Есенина подредактировали: «Еще суровей, напряженней они творят его дела». На плакате – строительный размах: турбины, фабричные трубы, подъемные краны. Тут же – овальный портрет Ленина, Красное знамя и восходящее солнце.

Но плакатным поэтом Есенин не был. И для него важно было, прославляя Ленина, ввернуть площадное словцо или двусмысленное, не сахарное. Маяковский признавал в этом силу соперника: «Вы ж такое загибать умели, что другой на свете не умел». Во-первых, Есенин этот подход считал народным и, следственно, революционным. А во-вторых, он понимал, что поэзия не должна быть бесконфликтной и прямолинейной. «Суровей, напряженней» – предсказуемо и одномерно. «Угрюмей» – и сразу несколько ассоциаций, это взгляд в будущее. Поэзия.

Рифма «хари – Бухарин»

И Есенин был бы пропагандистом, а не поэтом, если бы за стройками социализма и нэповским изобилием не разглядел «Русь бесприютную» – беспризорников, горемычных и веселых уличных папиросников. Он возился с ними: не только посвящал стихи, но и требовал от властей немедленно расселить гаврошей по теплым монастырям, дать им образование.

В них Пушкин,
Лермонтов,
Кольцов,
И наш Некрасов в них,
В них я.
В них даже Троцкий,
Ленин и Бухарин.
Не потому ль моею грустью
Веет стих,
Глядя на их
Невымытые хари.

Из фаланги вождей именно Бухарин был неумолимым критиком Есенина, и, наверное, не случайно поэт отыскал тут рифму «хари». Кстати, до 1990-х «Русь бесприютную» публиковали с пропусками: упоминать о Бухарине и Троцком не рекомендовалось.

–°–æ–≤–µ—Ç—Å–∫–∏–π –ø–æ–ª–∏—Ç–∏—á–µ—Å–∫–∏–π –¥–µ—è—Ç–µ–ª—å –ù–∏–∫–æ–ª–∞–π –ë—É—Ö–∞—Ä–∏–ΩНиколай Бухарин (1888–1938) был неумолимым критиком Есенина

Лев Троцкий, немало писавший о Есенине, относился к искусству утилитарно. И хотя обладал литературным талантом, перед словесностью не благоговел. Но он увидел в Есенине человека, который поможет сглаживать углы революции… У нас иногда представляют Троцкого эдаким «черным демоном», абсолютным разрушителем. Он же хорошо понимал, что 1917 год перевернул Россию и многих ввергнул в растерянность, и Есенина какое-то время хотел видеть посредником между советской «новью» и консервативно настроенными обывателями.

И поэт прославлял «новь». «Песнь о великом походе» – это попытка создания революционного эпоса в народном частушечном стиле. Ее тоже до последнего времени публиковали с купюрами.

Ой ты, атамане!
Не вожак, а соцкий.
А на что ж у коммунаров
Есть товарищ Троцкий?
Он без слезной речи
И лихого звона
Обещал коней нам наших
Напоить из Дона.
Вей сильней и крепче,
Ветер синь-студеный!
С нами храбрый Ворошилов,
Удалой Буденный.

Есенин нашел образцовую фольклорную выкройку. В 1930-е «былинники речистые» выступили с новинами и о Ворошилове и Папанине, и о Сталине и Шмидте. Крестьянская и слободская Россия полюбила такой стих, он оказался агитационно действенным.

Станислав и Сергей Куняевы, авторы книги о Есенине из серии «ЖЗЛ», ввели в оборот воспоминания писателя Александра Тарасова-Родионова о его роковом разговоре с Есениным. Незадолго до гибели поэт утверждал, что владеет мощным компроматом на Льва Каменева. Оказывается, высокопоставленный большевик приветствовал так и не состоявшееся восхождение на престол великого князя Михаила Александровича. Следы той каменевской телеграммы канули. Есенин, возможно, фантазировал, блефовал. Но в большой политике таких загибов не понимают. Хозяином Ленинграда тогда был соратник Каменева – Григорий Зиновьев. Он мог организовать убийство поэта с самым прихотливым сценарием. И все-таки наиболее достоверная версия его гибели в декабре 1925-го – самоубийство.

knigi

МНОГОТИРАЖНЫЕ СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ С НАУЧНОЙ ПОДГОТОВКОЙ ТЕКСТОВ И КОММЕНТАРИЯМИ БЫЛИ ТОГДА, ПОЖАЛУЙ, ТОЛЬКО У ЧЕТЫРЕХ ПОЭТОВ. ЭТО ПУШКИН, ЛЕРМОНТОВ, МАЯКОВСКИЙ И ЕСЕНИН

«Не умру я, мой друг, никогда»

Так запрещали Есенина или нет? Тогдашняя система умела запрещать, подвергать очернению или забвению: чтобы муха не пролетела. С Есениным обошлись иначе. После нескольких самоубийств его поклонников об «упадочных настроениях» есенинской поэзии заговорили с высоких трибун. Ажиотаж вокруг гибели Есенина не утихал, с этим боролись. Школа и критика старались оградить молодежь от увлечения опасными стихами: есенинщина считалась социальным злом.

«Есенинский стих звучит нередко как серебряный ручей. И все-таки в целом есенинщина – это отвратительная, напудренная и нагло раскрашенная российская матерщина, обильно смоченная пьяными слезами и оттого еще более гнусная. Причудливая смесь из «кобелей», икон, «сисястых баб», «жарких свечей», березок, луны, сук, господа бога, некрофилии; религии и хулиганства, «любви» к животным и варварского отношения к человеку, в особенности к женщине; [из] бессильных потуг на «широкий размах» (в очень узких четырех стенах ординарного кабака), распущенности, поднятой до «принципиальной» высоты, и т. д.; все это под колпаком юродствующего квазинародного национализма – вот что такое есенинщина», – писал в 1927 году Николай Бухарин.

Тяжелый случай. Но в антисоветчики поэта не зачислили и время от времени даже переиздавали. Несмотря ни на что, молодежь 1930–1940-х – новое поколение, не заставшее поэта в живых, – полюбила его стихи. Сборники Есенина были великой ценностью, с ними уходили на фронт. В 1943-м 576-страничный том поэта вышел 25-тысячным тиражом. После войны Есенин выбыл из когорты неугодных. Началась борьба с космополитизмом, а автор «Анны Снегиной» воспевал Русь. Есенинские стихи о природе отныне включали в детские хрестоматии. Важным рубежом стало шестидесятилетие поэта: появился двухтомник Есенина, за ним – новые переиздания. Ореол полузапретности рассеялся, и всенародная любовь обрела государственный размах. О поэте теперь рассказывают музейные экспозиции и научно-популярные монографии, обсуждаются идеи памятников Есенину.

Два портрета украшали многие комнаты того времени – Есенина и Хемингуэя. Им заметно уступал Маяковский. После 1961-го добавились фотографии первых космонавтов. Многотиражные собрания сочинений с научной подготовкой текстов и комментариями были тогда, пожалуй, только у четырех поэтов. Это Пушкин, Лермонтов, Маяковский и Есенин.

Есенин – самый читаемый русский поэт ХХ века, самый выучиваемый наизусть. Без советской системы образования этот феномен вряд ли бы состоялся. Это ведь у нас поэзией увлекались не только в университетской и богемной среде. И Есенин остается необходимым – важнее священника и психоаналитика. В том числе – и как свидетель исторических виражей.

Арсений ЗАМОСТЬЯНОВ

XX ВЕК
Литература