Акты отречения

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

Что представляют собой документы об отречении Николая II и великого князя Михаила Александровича, есть ли основания ставить под сомнение их подлинность и насколько легитимны были составленные тогда акты? Чтобы ответить на эти вопросы, журнал «Историк» отправился в Государственный архив Российской Федерации.

 Текст отречения императора Николая II был опубликован как высочайший манифест, хотя формально таковым не являлся

Оба акта об отречении – императора и его младшего брата великого князя Михаила Александровича – хранятся в личном фонде Николая II. В Госархиве РФ, который при советской власти назывался Центральным государственным архивом Октябрьской революции (ЦГАОР), этот фонд значится под номером 601.

Подпись карандашом

Главный специалист ГА РФ, доктор исторических наук Зинаида Перегудова проработала в архиве всю жизнь. Она выносит нам обычные картонные папки с номерами дел на титульном листе: в одной из них – документы, поставившие точку в истории Российской империи.

По словам Перегудовой, документы об отречении были переданы в ЦГАОР в 1973 году из Института марксизма-ленинизма, где они хранились с 1929 года. Туда же они попали из отдела рукописей Библиотеки Академии наук (БАН), где пролежали в одном из ящиков письменного стола с осени 1917 года. Но это – отдельная история, и о ней чуть позже.

А пока – мы держим в руках листы с автографами последних царствующих Романовых. Отречение Николая напечатано на пишущей машинке на листе А3, сложенном вдвое. Внизу указаны дата, место подписания – «г. Псков», присутствует карандашная подпись «Николай», а также начертанная пером виза – «Министр императорского двора генерал-адъютант граф Фредерикс». Отречение Михаила написано им собственноручно чернилами на листе формата А4. Оба документа имеют следы сгибов: видно, что их несколько раз складывали…

Император подписал документ, в котором говорилось о сложении им верховной власти, в Пскове в ночь со 2 (15) на 3 (16) марта 1917 года, в промежуток времени между 23 час. 32 мин. и 0 час. 28 мин. Однако в самом документе значится другое: «2-го марта 15 час.». Это время, когда Николаем были собственноручно написаны телеграммы председателю Государственной Думы Михаилу Родзянко и начальнику штаба Верховного главнокомандующего Михаилу Алексееву о его готовности отречься от престола в пользу сына. Император, поставив этот час на документе об отречении, стремился показать, что решение им было принято не под давлением, а самостоятельно – во имя сохранения России.

В эту же ночь начальник штаба Северного фронта генерал Юрий Данилов, передавая содержание документа по телеграфу из Пскова в Могилев, где находилась Ставка Верховного главнокомандующего, назвал сам документ «актом отречения от престола». Это самое раннее упоминание о нем как об акте отречения Николая II. Впрочем, историки вот уже сто лет спорят: можно ли назвать эту бумагу актом отречения?

Первое, что бросается в глаза, – император, в отличие от министра двора Владимира Фредерикса, завизировавшего документ, расписался не пером, а обычным карандашом. Зинаида Перегудова, неоднократно державшая в руках документы, вышедшие из царской канцелярии, не видит в этом ничего экстраординарного: «Николай, как и его отец Александр III, часто расписывался карандашом, как правило синим, но иногда красным или простым». Кроме того, напоминает она, мы имеем свидетельство флигель-адъютанта императора Анатолия Мордвинова, который в своих воспоминаниях «Из пережитого» отмечал: «Его величество подписал их [два экземпляра отречения. – «Историк»] в вагоне-столовой около часа ночи молча, стоя, карандашом, случайно нашедшимся у флигель-адъютанта герцога Н. Лейхтенбергского, и в присутствии только нас, его ближайшей свиты…»

Некто «Николай»

Впрочем, признается Зинаида Перегудова, большинство скептиков смущает не столько карандашная подпись, сколько в целом оформление документа. Так, один из скептиков – питерский историк, кандидат исторических наук Михаил Сафонов не так давно привел вполне обоснованные аргументы в пользу сомнительности «акта».

«Нетрудно заметить, что нигде человек, от имени которого написан этот документ, не назван ни самодержцем, ни императором. Это просто некто «Николай»; не назван по имени и фамилии и адресат – генерал Михаил Алексеев», – подчеркивает исследователь. По его словам, получается, что некто Николай сообщает о своем решении безымянному начальнику штаба. Строго говоря, с точки зрения историка, актом об отречении и вообще юридически обязывающим документом этот «манифест» не является.

Акт отречения Николая II от 2 (15) марта 1917 года. Подлинник. ГА РФ

 

Для высочайших манифестов была выработана устойчивая формула оформления. Она воспроизводилась типографским способом на печатных бланках Министерства императорского двора: «Божиею Милостию Мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая». Затем обычно помещалась фраза, указывающая, кому адресован манифест: «Объявляем всем верным Нашим подданным». После текста обязательно следовала заключительная формула: «Дан», то есть указывалось место, где был подписан манифест, например «в Пскове», и проставлялась дата, допустим «в третий день марта, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот семнадцатое, Царствования же Нашего в двадцать третье». Завершала документ подпись самодержца. Час и минута подписи, как в переданном в Ставку «акте», никогда не обозначались.

Кроме того, существовала строго установленная процедура оформления манифестов. Несмотря на то что в конце XIX века в России появились пишущие машинки и их стали употреблять для составления проектов документов, текст манифеста, на экземплярах которого ставилась подпись императора, обязательно переписывался от руки. Лишь оформленный таким образом документ получал юридическую силу. В канцелярии Министерства императорского двора служили специальные переписчики, которые обладали особо красивым почерком. Он назывался «рондо», а лица, им владевшие, соответственно, «рондистами». Только их привлекали для переписки важных бумаг: рескриптов, грамот и манифестов.

Отказ от трона великого князя Михаила Александровича от 3 (16) марта 1917 года. Подлинник. ГА РФ

Разумеется, в таких документах никаких помарок и подчисток не допускалось: любое исправление ни больше ни меньше лишало документ юридической силы, подчеркивает Сафонов. «Акт» же, подписанный Николаем, содержит весьма заметную подчистку: по одной из версий, престарелому графу Фредериксу не удалось с первой попытки уместить размашистую подпись внизу страницы, поэтому пришлось ее подчищать и ставить заново.

Тот же Мордвинов писал, что, когда пришли в купе к Фредериксу, чтобы он заверил документы, 78-летнему министру завизировать такой акт было нелегко. «С каким непередаваемым волнением бедный старик, справляясь с трудом с дрожащей рукой, их очень долго подписывал», – вспоминал флигель-адъютант.

Примечательно, что, когда дело дошло до публикации в армиях Северного фронта акта об отречении Николая, генерал Данилов, который ночью со 2 (15) на 3 (16) марта передавал содержание документа в Могилев, обратился в Ставку с просьбой телеграфировать в Псков соответствующий текст «целиком, не исключая заголовка». Из Ставки ответили: акт представляет собой «текст манифеста об отречении от престола, который был получен по телеграфу от вас. Нужно ли повторять? Изменений там нет». Данилов недоумевал: нужен ли заголовок и какой? Ему никак не верилось, что переданный им текст – это и есть акт об отречении.

Точно в таком же положении оказались и редакции некоторых газет. Так, например, «Утро России» опубликовало текст телеграммы Николая об отречении с шапкой, необходимой для любого манифеста, то есть «Божиею Милостию Мы, Николай Вторый…», поскольку казалось невероятным, чтобы манифест не имел титула. С такой шапкой вышли и листовки с текстом отречения.

Федор Гайда, кандидат исторических наук

Конечно, отречение императора не было предусмотрено законодательством. На первый взгляд кажется невероятным: как же так – самодержавный монарх и не имеет права отречься? Но в том-то и дело, что с юридической точки зрения Николай II был обязан сперва издать закон о порядке отречения, а уж потом по этому закону отрекаться. И разумеется, он мог отрекаться только за себя, но не за сына. Кроме того, в акте отречения в пользу брата заявлялось, что великий князь Михаил Александрович должен принести «ненарушимую присягу» в том, что будет править в единении с «представителями народа». Однако принесение присяги со стороны монарха – также выход за пределы действовавшего тогда законодательства.

Таким образом, с точки зрения существовавшего на тот момент права подписание Николаем II акта 2 (15) марта 1917 года сопровождалось целым рядом очень серьезных нарушений. В этом смысле совершенно неважно, как он составлен, подписывал его император карандашом или не подписывал, оригинал находится в наших руках или не оригинал. Это второстепенные, чисто технические вещи. С юридической точки зрения есть вещи гораздо более существенные.

А что представлял собой акт 3 (16) марта, то есть акт об отказе от власти Михаила Александровича? Строго говоря, этот акт вовсе не является отречением. По сути, у данного документа вообще нет никакого юридического статуса. Михаил не принимал на себя власть и, как известно, просил граждан России поддержать Временное правительство и Учредительное собрание. Это была некая политическая декларация, которая констатировала факт победы революции. Интересный штрих: оба эти акта были опубликованы вместе, в один день. Тем самым ими утверждалось прекращение прежнего правопорядка. С этого момента, с момента публикации двух отречений, в силу вступила новая, революционная легитимность, в рамках которой прежние юридические нормы воспринимались исключительно как условности.

Подписал, чтобы оспорить

У Михаила Сафонова своя версия: он считает, что император сознательно подписал текст, который в случае чего можно было бы оспорить.

«Почему самодержец поставил свою подпись под этой абракадаброй? – задается вопросом историк. – Он пытался спасти свою семью». Сафонов напоминает, что к этому времени из Ставки в Псков императору «передали ложные сведения о том, что его жена и больные дети, оставшиеся в Царском Селе без охраны, могут стать заложниками». Николая действительно шантажировали, уверен доцент МГУ, кандидат исторических наук Федор Гайда. «Генералы знали, что царская семья не находится в руках восставших, – отмечает он, – но пытались выбить отречение любой ценой».

Это, по мнению Сафонова, и предопределило дальнейшую тактику Николая: «Царь объявил о своей готовности отречься, тем не менее он вовсе не собирался расставаться с властью, а лишь искал способ сохранить ее и спасти семью».

Императрица Александра Федоровна лучше других понимала, в какой ситуации оказался Николай. В письме к мужу (которое он, однако, не получил) она советовала ему подписать все, что заставят. «Ясно, что они хотят не допустить тебя увидеться со мной прежде, чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или еще какой-нибудь ужас в этом роде. А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь в западню, что ты можешь сделать? <…> Я не могу ничего советовать, только будь, дорогой, самим собой. Если придется покориться обстоятельствам, то Бог поможет освободиться от них», – полагала она.

Запись в дневнике Николая II за 2 (15) марта 1917 года заканчивается знаменитой фразой: «Кругом измена, и трусость, и обман!». Подлинник. ГА РФ

По ее словам, юридически все подписанное Николаем впоследствии не должно было иметь силы, потому что он ставил свою подпись не по доброй воле, а по принуждению. «Поэтому царь и подписал документ, который при благоприятных обстоятельствах легко можно было бы оспорить как юридически несостоятельный», – считает Михаил Сафонов.

Главным аргументом в пользу версии о юридической несостоятельности отречения является тот факт, что император отрекся не только за себя, но и за сына. Действительно, изначально Николай II собирался передать верховную власть сыну. В проекте отречения, присланном из Ставки в Псков, говорилось: «В соответствии с установленным Основными законами порядком мы передаем наследие наше дорогому сыну нашему… Алексею Николаевичу и благословляем его на вступление на престол Государства Российского. Возлагаем на брата нашего великого князя Михаила Александровича обязанности правителя империи на время до совершеннолетия сына нашего. Заповедуем сыну нашему, а равно и на время несовершеннолетия его правителю империи править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представи­телями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены».

Однако в окончательном акте приводилась принципиально иная схема передачи власти: «Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол Государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу».

Акт о признании подлинности текстов об отречении императора Николая II и великого князя Михаила Александровича. 26 октября 1929 года. Подлинник. ГА РФ

Как видим из акта отречения, по сравнению с первоначальным вариантом было удалено прежде всего упоминание об Основных законах: составители прекрасно понимали, что их формула им нисколько не соответствует. Трон передавался не Алексею, а Михаилу, что вопиющим образом противоречило порядку престолонаследия, установленному еще в 1797 году Павлом I.

Позднее Павел Милюков, в марте 1917-го ставший министром иностранных дел Временного правительства, досадовал: «Не имея под руками текста манифеста императора Павла о престолонаследии, мы не сообразили тогда, что самый акт царя был незаконен. Он мог отречься за себя, но не имел права отрекаться за сына». Уже потом, покинув политическую сцену, Милюков высказывал подозрения в том, что Николай II преднамеренно нарушил Основные законы Российской империи, дабы иметь в будущем возможность вернуть себе престол, отменив свой юридически ничтожный манифест об отречении. В воспоминаниях бывший лидер кадетов писал, что спустя несколько дней после переворота великий князь Сергей Михайлович сказал ему, что «все великие князья сразу поняли незаконность акта императора».

Главный специалист ГА РФ, доктор исторических наук Зинаида Перегудова

Подозрения Милюкова развивает Михаил Сафонов: «Несомненно, во всем этом был определенный умысел Николая: он составлял такие документы, которые при благоприятных обстоятельствах (например, когда Временное правительство и Совет «отгрызут друг другу головы») можно было бы объявить недействительными».

Было ли отречение?

Можно ли, исходя из этих обстоятельств, считать документ, подписанный Николаем, отречением? Несмотря ни на что, большинство современных историков отвечают на этот вопрос положительно.

«Во время революционных событий легитимность всегда на стороне тех, у кого в руках сила, – замечает Федор Гайда, – а сила в тот момент была на стороне противников Николая. Поэтому их не смутили ни формуляр, ни смысл акта». Да и сам Николай впоследствии ни разу нигде не поставил под сомнение свой уход от власти.

В дневнике он так писал о своем отречении: «Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест». Александра Федоровна в письме к мужу от 4 (17) марта 1917 года косвенно подтвердила легитимность произошедшего: «Только сегодня утром мы узнали, что все передано М[ише], и Бэби [наследник престола Алексей Николаевич. – «Историк»] теперь в безопасности – какое облегчение!»

Расписка о принятии на хранение актов отречения императора Николая II и великого князя Михаила Александровича. 31 июля (13 августа) 1917 года. Подлинник. ГА РФ

Об отречении как свершившемся факте писала в дневнике и вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Николая II: «4 (17) марта. <…> В 12 часов прибыли в Ставку, в Могилев, в страшную стужу и ураган. Дорогой Ники встретил меня на станции, мы отправились вместе в его дом, где был накрыт обед вместе со всеми. <…> После обеда бедный Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Он открыл мне свое кровоточащее сердце, мы оба плакали. Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять ситуацию с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить революцию; затем – чтобы спасти страну – предложил образовать новое правительство и… отречься от престола в пользу своего сына (невероятно!). Но Ники, естественно, не мог расстаться со своим сыном и передал трон Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он наконец сдался и подписал манифест. Ники был невероятно спокоен и величествен в этом ужасно унизительном положении. Меня как будто ударили по голове, я ничего не могу понять!»

Конверт, в котором акты об отречении императора Николая II и великого князя Михаила Александровича хранились с 1917 по 1929 год. Подлинник. ГА РФ

В легитимности отречения Николая не сомневался и великий князь Михаил Александрович, который признавал, что «брат отрекся за себя», а «я, выходит так, отрекаюсь за всех».

Дело академиков

Впрочем, не только оказавшийся в эмиграции Милюков подозревал, что Николай всех обманул, а значит, при желании мог, апеллируя к незаконности акта об отречении, оспорить легитимность свержения монархии. Судя по всему, большие надежды на документ, подписанный императором в ночь со 2 (15) на 3 (16) марта 1917 года, возлагали монархисты, оставшиеся в СССР. Именно они смогли сохранить подлинный акт об отречении…

Зинаида Перегудова говорит, что, по всей видимости, во время Гражданской войны, а затем и в эпоху НЭПа судьбой важнейших документов по истории революции никто из властей предержащих не интересовался. Но в октябре 1929 года ситуация изменилась. В Библиотеке Академии наук произошла смена руководства. Исполняющий обязанности помощника директора БАН и старший ученый хранитель Рукописного отдела Федор Покровский был смещен с поста заместителя, и на эту должность назначили Иннокентия Яковкина. Новое начальство потребовало представить сведения о наиболее ценных документах, хранящихся в отделе рукописей. В выходной день, когда главного ученого хранителя отдела Всеволода Срезневского не было на рабочем месте, Покровский повел Яковкина в Рукописный отдел и «ознакомил» его с документами, которые хранитель втайне от других сотрудников держал в ящике своего стола под листом бумаги. Это был конверт, на котором стояла надпись «Г.Е. Старицкий. № 607». Внутри конверта лежала расписка обер-прокурора Первого департамента Правительствующего сената Георгия Старицкого, датированная 31 июля (13 августа) 1917 года: «Акт отречения Николая II от 2 марта 1917 года и Михаила от 3 марта 1917 года от исполняющего обязанности обер-прокурора Первого департамента Правительствующего сената Федора Ивановича Хрущева принял на хранение». И оказалось, что все это время здесь же находились акты об отречении Николая II и Михаила Александровича.

Была создана специальная комиссия Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции СССР по проверке аппарата Академии наук, которую возглавил член президиума Центральной контрольной комиссии ВКП(б) Юрий Фигатнер. Обнаруженные в отделе рукописей БАН материалы подверглись тщательному осмотру, был составлен соответствующий акт. Специалисты пришли к выводу, что подписи на бумагах являются оригинальными, а сами документы – подлинниками.

По словам Срезневского, которые, впрочем, документально ничем не подтверждены, пакет с актами об отречении Николая II и великого князя Михаила ему передал фактический руководитель БАН Михаил Дьяконов 3 (16) сентября 1917 года с просьбой хранить их тайно, что и исполнялось в течение 12 лет. В свою очередь, академик-секретарь Отделения гуманитарных наук АН Сергей Платонов, несмотря на сделанные ему Срезневским предложения, не стал сообщать об этих документах государственным органам и передавать их в другое место. Сам академик на допросе заявил, что не считал документы ценными, и утверждал, что они существуют в нескольких экземплярах.

Дело о тайном хранении архивных документов стало лишь первой частью большого так называемого «Академического дела» – о «монархической контрреволюционной организации» в Ленинграде. В тюрьме помимо главного обвиняемого Сергея Платонова оказались историки Евгений Тарле, Николай Лихачев, Сергей Бахрушин, Юрий Готье, Матвей Любавский и многие другие. Все они были приговорены к различным срокам ссылки. 72-летний академик Платонов умер в 1933 году в ссылке в Самаре.

Зачем академики делали вид, что не понимали значимости подписанных Николаем II и великим князем Михаилом актов? Почему не регистрировали их, нелегально хранили важнейшие государственные документы? Ответы на эти вопросы, по понятным причинам, сами академики не дали. Это сделали за них следственные органы. Для обвинения сотрудников Академии наук в стремлении низвергнуть советскую власть и восстановить конституционно-монархический режим было вполне достаточно того, что в Рукописном отделе БАН тайно хранился документ, который мог дать основания для дезавуирования отречения последнего российского самодержца и объявления упразднения монархии недействительным.

Журнал «Историк» выражает благодарность директору ГА РФ Ларисе Александровне Роговой за помощь в подготовке материала. 


Владимир Рудаков, Никита Брусиловский, Елена Вильшанская