«Наступили великие и страшные дни…»

8

Сдан в типографию февральский номер «Историка». Основные темы этого выпуска: «Тайные и явные пружины Февральской революции», «Туруханская эпопея товарища Сталина», «Последняя дуэль Пушкина: старые и новые версии».

Предлагаем вашему вниманию колонку главного редактора из нового номера журнала:

Наступили великие и страшные дни…

Были ли у революционных событий столетней давности подлинные демиурги или всё-таки стихия управляла процессом? Лучшие умы бьются над ответом на этот «проклятый» вопрос уже целый век. С событиями октября 1917-го всё проще: Ленин с товарищами целенаправленно и вполне расчётливо готовили государственный переворот, чтобы подхватить выпадающую из рук Временного правительства власть. В феврале же большевики явно были на вторых ролях. А кто же был на первых?

Либералы, задолго до этого начавшие борьбу за ответственное перед Думой, а не перед царём правительство и готовые любой ценой добиться своего? Эсеры с меньшевиками, пользовавшиеся к этому времени огромным влиянием среди широких народных масс, как в столице, так и в стране в целом, и сумевшие вовремя возглавить стихийный протест?

Царские генералы, потерявшие веру в эффективность государственной машины и её бессменного рулевого? Заграница в лице союзников, к 1917 году развернувших беспрецедентное давление на Николая II, с тем чтобы обеспечить в России такой расклад сил, при которых она даже теоретически не имела бы шансов заключить сепаратный мир с Германией, а значит, продолжала бы воевать на стороне Антанты до победного конца?

Скорее всего, каждая из этих сил внесла свою лепту. Если это действительно так, начавшаяся в феврале 1917-го Великая русская революция сполна рассчиталась со своими демиургами. Те, кто не сгинул на полях Гражданской войны, у расстрельных стенок ЧК или в подвалах белых контрразведок, вынуждены были искать приют на чужбине, не имея возможности даже умереть на Родине…

Впрочем, в феврале 1917-го за несколько дней до начала революции, казалось бы, ничего не предвещало беды. Жизнь текла по устоявшимся руслам. На фронте армия сражалась «с германцем» и «австрияками». В тылу обыватель терпел неудобства. Власть решала текущие вопросы. В царской семье дети болели корью, и император, вынужденный ехать в Ставку, душой и мыслями был, конечно же, с ними. Культурная жизнь обеих столиц буквально кипела: премьеры спектаклей, поэтические вечера, выставки и диспуты, сменяя друг друга, добавляли ощущения обыденности происходящего.

«Как всегда бывает в таких случаях, повседневная мелочная жизнь города шла своим чередом, стараясь по возможности не замечать революцию», — записал в октябре 1917 года находившийся тогда в Петрограде американский журналист Джон Рид. Можно биться об заклад: то же самое было и в феврале. Показательная история: писатель Михаил Пришвин в самый разгар февральских событий сделал в дневнике пометку о своём звонке Кузьме Петрову-Водкину и реакции художника на рассказ о революции: «Ничего не знает, рисует акварельные красоты, очень удивился». Между тем Российская империя доживала свои последние дни и часы…

Трагизм революционного момента, на мой взгляд, именно в этом и состоит: переход из привычного «сегодня» в разломанное революционными бурями «завтра» происходит настолько незаметно, что публика, за исключением разве что горстки политических активистов, обращает внимание на изменения лишь post factum. «Мы проснулись в совершенно другой стране»… Сколько раз эту вмиг ставшую избитой фразу на разные лады повторяли очнувшиеся современники в течение всего 17-го года? А сколько в течение всего длинного XX века? Одному Богу известно.

Впрочем, спустя некоторое время тот же Пришвин запишет: «Наступили великие и страшные дни». Ему уже тогда — на рубеже февраля-марта 1917-го — так будет казаться. Хотя, если вдуматься, «великие и страшные» дни были ещё впереди. Революция, которая вроде бы уже завершилась свержением не самого популярного монарха, на самом деле лишь набирала свои великие и страшные обороты. Следом шли Гражданская война и совершенно другая — не менее великая, но и не менее страшная — эпоха.

А в те февральские деньки ощущение «уходящей натуры», когда всё вокруг вроде бы как всегда, но уже завтра этого «как всегда» не будет никогда, только формировалось. «Сегодня утро сияющее и морозное и теплое на солнце — весна начинается, сколько свету! На улице объявление командующего войсками о том, что кто из рабочих не станет завтра на работу, призывается в действующую армию. Мелькает мысль, что, может быть, так и пройдет: вчера постреляли, сегодня попугают этим, и завтра опять Русь начнет тянуть свою лямку…» — записал 27 февраля 1917 года в своём дневнике Михаил Пришвин.

Думаю, он и сам понимал, что «так» не пройдёт. Просто из последних сил интуитивно, как и миллионы окружавших его людей, цеплялся за уходящее прошлое, которое, ещё вчера будучи настоящим, казалось не очень-то достойным и уважения, и сбережения, но теперь, когда всё рушилось на глазах, представало в совершенно ином свете.


Владимир Рудаков, главный редактор журнала «Историк»